Манифест глаз

Пятница. Шестнадцатое ноября. Утро судного дня. Фрэнк барабанил пальцами по деревянной поверхности стола, сидя за партой, и терзал покусываниями губу в попытке унять нарастающую тревогу. В подобные моменты, когда наваждение окутывало всё существо, больше всего хотелось повернуть время вспять. Например, туда, где под линзами скрывался привычный ореховый цвет, а не тот алый, который теперь проступил сам собой, свергнув имитацию, и лишь усложнил и без того удручающее положение. «Как можно было так вляпаться?» — думал он, уставившись в дверь, впускающую один голос за другим. Парень просто не знал, куда себя деть. Пробуждение в холодном поту оставило свой отпечаток, казалось, на весь оставшийся день, а может, и дольше. Если в прошлый раз ему снилось что-то совершенно далёкое от реальности, то в этот — то, что слишком хорошо с ней перекликалось. Во сне его снова навестил Уэй. Дважды.

***

Сначала в кабинете школы. Джерард бесцеремонно опустился рядом. Только никакой музыки, никаких рисунков и стаканчиков с напитками далее не последовало. Несколько минут он просто откровенно пялился на Айеро, впитывая черты его профиля взглядом, а на губах играла неисправимая фирменная усмешка. Весь вид художника взывал к ассоциации с самим воплощением дьявола: искушал, путал, почти насмехался. Но даже это было мелочью в сравнении с тем, что он произнёс позже. — Скучаешь по этому? — не отрывая глаз от парня перед собой, заговорил Уэй. — По чему? — не понял Фрэнк, заворожённый сходящим пигментом на татуировке своего пальца, который вдруг дрогнул от услышанного. — По нам. Считав растерянность Айеро, Джерард оскалился, довольный реакцией. Будто он задал этот вопрос не ради ответа, а чтобы заставить задуматься. — Так и будешь молчать? — давил он. — Всегда? Фрэнк наконец вскинул голову. Он хотел посмотреть Уэю в глаза и высказать всё, что думает. Вопреки здравому смыслу, не свои возмущения. Наоборот: выдать признание, пропитанное горечью, и объясниться, как скрыто давно хотел. Но художник уже исчез. Растворился, подобно дыму от его ментоловых сигарет. Слова застряли где-то в горле, а вместе с ними — реплики Джерарда, прорезающие глотку. Айеро оглядел кабинет в поисках красной макушки и понял, что остался совершенно один. Не было никого. Только он сам и кошки, что скребли душу своими острыми когтями.

***

Затем локация изменилась. Ветер бил в лицо холодными, колючими порывами, пока Фрэнк стоял на краю обрыва. Внизу шумел океан — тёмный, бесконечный, такой глубокий, что дна не было видно. Волны, взметая вверх белую пену, поражали своим величием, смешанным с красотой и липким страхом, отдающимся внутри. Он не знал, для чего пришёл сюда. Но чувство, будто так должно быть, не покидало. — Прыгай, — раздалось за спиной, вынуждая обернуться. Джерард стоял в нескольких метрах, засунув руки в карманы, и выглядел спокойно, почти отстранённо. Ветер трепал его красные волосы, бросал их на лицо, но тот не замечал. Только с непоколебимой уверенностью смотрел на загнанное тело перед собой. — Я не могу, — выдохнул Айеро, и голос сорвался, рассыпаясь на тысячу невидимых осколков. — Можешь, — Уэй сделал шаг вперёд. — Ты просто боишься. — А если разобьюсь? — Фрэнк кивнул вниз, туда, где волны яростно бились о скалы. — Если не выживу? — А если нет? — беспристрастно парировал Джерард, подходя ближе. Теперь между ними остались считанные сантиметры. Айеро застыл, всматриваясь в каждую тень под чужими глазами, заменяющими свет солнца, ушедшего за тучи. Взгляд опустился ниже, к трещинам на губах, счёт которых потерялся в непреодолимом желании узнать, каковы они, столь пленительные, на вкус. — Я не знаю, что там, — вкрадчиво продолжил художник, обрывая поток тайных фантазий. — Никто не знает. Но если ты не прыгнешь, то останешься здесь навсегда. Будешь стоять на этом обрыве и смотреть вниз, боясь сделать шаг. А жизнь… жизнь будет проходить мимо. — А если ты ошибаешься? — Слишком много «если», — Уэй расплылся в обворожительной улыбке, бесповоротно лишая Фрэнка остатков душевного равновесия. — Тогда я прыгну следом. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. — Что? — Я с тобой, — тихо сказал Джерард. — Всегда. Если разобьёшься — разобьёмся вместе. Если выплывешь — выплывем вместе. Я не оставлю тебя. В его голосе не было сомнений. Только твёрдое обещание, которое он готов был сдержать ценой собственной жизни. Айеро, утопая в омуте глаз художника, почувствовал слёзы на своих щеках. Слышать это после всего, что он натворил, было немыслимым, однако таким тёплым, что вместо совести без спроса отзывалась душа. — Я люблю тебя, — прошептал Фрэнк. Впервые. Пусть во сне, пусть не по-настоящему, но он не мог оставить эти слова в себе. Потому что хотел выпустить их наружу. Уэй улыбнулся шире, бережно смахнув пальцем чужую слезу. — Я знаю. Прыгай. Айеро прикрыл веки, глубоко вздохнув. Страх никуда не делся — только набирал обороты настолько, что свежий воздух казался горячим. Но рядом был тот, ради кого так неистово билось его сердце. Тот, ради кого стоило бороться. И шагнул в пустоту.

***

Фрэнк моргнул, и вместо солёных брызг океана перед ним оказалась исцарапанная поверхность парты. Впервые от гула в классе хотелось не спрятаться, а вслушиваться в каждый шорох, лишь бы прогнать воспоминания о снах, неспособных раствориться в полосах на дереве. Палец всё ещё лихорадочно отбивал неизвестный ритм, пока глаза отсчитывали его движения. Эта была мелодия напряжения, виновником которой стало смутное предчувствие чего-то ужасного. — Аккуратнее, Уэй! — крикнула Мэнди, когда парень едва не врезался в девушку вместе со стаканчиком кофе. — Извини, я не специально, — пробубнил тот, даже не обернувшись в сторону одноклассницы. — По сторонам смотреть надо, — не принимая оправданий, возмутилась она и направилась к своей парте, постукивая каблуками синих туфель. Джерард стиснул зубы, сдерживаясь от пары нелестных комментариев в адрес этой дамы. Оставалось надеяться, что та всё поймёт по красноречиво-гневному взгляду на своей спине. «Противная какая» — поморщился он. В любой другой день художник вряд ли бы так остро реагировал на подобное. Но после разговора с братом он чувствовал, что вот-вот взорвётся, потому что за три часа он всё ещё не определился, как поступить правильнее. Предложение Майки разумнее некуда. И страшнее некуда — тоже. Айеро не удержался и тихо рассмеялся в рукав толстовки, молясь, чтобы его секундную шалость никто не заметил. Уэй так забавно поджал губы в попытке не съязвить, что это было невозможно пропустить. Фрэнк знал эту его черту: Джерард никогда не умел скрывать раздражение — в частности к тем, кого недолюбливал априори. И сейчас это казалось почти родным.

***

Перемена после третьего урока. Художник вливал в организм очередную порцию кофе, прорешивая в черновике какое-то уравнение по алгебре в столовой. В побеге от гнусных мыслей он решил загрузить себя учёбой теперь даже на переменах. Обдумывая следующий шаг, Уэй прикусил ноготь на большом пальце, но, оказавшись прерванным, дёрнулся, и зубы пропороли кожу до крови. — Какой прилежный, — усмехнулся присаживающийся рядом Майки. — Ты что тут делаешь? — почти выругался Джерард, а после оглядел толпу и добавил уже тише: — Ты сюда никогда не ходишь. — А я и не есть пришёл, — с видом невменяемого нахала младший устроил голову на кулаке и уставился на родственника. — На нервы подействовать. Старший закатил глаза и махнул рукой. Вестись на провокации он не планировал, поэтому смёл кровь на чёрные джинсы и вернулся к равенству, попутно вспоминая, на чём остановился. Пусть брат делает что хочет — это не важно. — Есть успехи? — не унимался Майки. — Я тебе, кажется, уже сказал всё, что думаю на этот счёт, — фыркнул Джерард, не глядя на надоедливого собеседника. Младший хмыкнул. Он привстал, чтобы сходить за содовой, но, увидев Фрэнка, сел обратно. Майки закинул одну ногу на другую и выжидал, гадая над дальнейшими действиями Айеро, кидающего едва заметные взгляды в сторону их стола. Однако тот прошёл мимо. Художник не обращал внимания, погрузившись в алгебру. Сжав переносицу, он пытался снова сосредоточиться исключительно на уравнении, но стоило признать, что родственник справлялся со своей задачей отлично — нервы затрещали от одного лишь его присутствия рядом. Сдавшись, парень записал в черновик случайные числа для правдоподобности и обвёл их, чтобы потом не забыть исправить. — Ты ещё не знаешь, когда точно вернёшься? Подожди, там на фоне Линдси что-то сказала? — удивлялся Фрэнк, вернувшись в зону досягаемости братьев с подносом в одной руке. Джерард затаил дыхание, зачем-то прислушиваясь. Майки вернул свой взгляд на брата, невзначай лопнув пузырь из арбузной жвачки. — А, приехала в гости… — Айеро кивнул, будто Джамия его видит. — Да, у меня всё прекрасно. Не волнуйся, просто отдыхай. Уэй-старший нахмурился. Что значит «отдыхать»? С чего бы отличнице бросать учёбу ради веселья? — Целую, милая. Пока, — попрощался Фрэнк, стараясь прозвучать нежно. Парень сбросил звонок и на секунду остановился, чтобы положить телефон в карман. Художник провожал его взглядом, полным неозвученных вопросов, когда тот пошёл дальше к свободному месту у окна. Новый ворох сомнений не заставил себя ждать: Нестор не из тех, кто прогуливает школу просто так. Она из тех, кто переживает из-за каждой тройки, кто помогает одноклассникам с домашкой и всегда включена в учебный процесс, даже если позволяет себе отвлекаться. А теперь её нет уже почти неделю, потому что она просто решила «отдохнуть». Что-то здесь не так. Всё здесь не так. — Что думаешь? — подал голос Майки, считав озадаченность на лице брата. — Она сбежала, — сглотнул Джерард. — И как ты это понял? — он поднял бровь, будто она могла подавить хоть долю сарказма в его вопросе. — Я не уверен, — художник выпустил ручку из рук и помассировал виски указательными пальцами. — Но если вспомнить наш разговор в субботу… — Как всё удачно складывается, да? — Майки искрился самодовольством. — Кажется, всё же надо пог… — Замолчи, — перебил старший.

***

Пятый урок. Фрэнк повернул голову к стене, поудобнее расположив её на сложенных руках. После того как даже попытки слушать музыку разбились об усталость, ему оставалось только смириться и принять неизбежный поток навязчивых мыслей. Сначала он размышлял о том, что его не может не напрягать тот факт, что Джамия сейчас находится со своей подругой. Ввиду всех обстоятельств и неожиданного решения девушки уехать к родителям, Линдси казалась главной угрозой выстроенной им иллюзии. Ведь если Нестор в самом деле сочла поведение Айеро странным, то непременно расскажет об этом Баллато, которая, в свою очередь, только подожжёт фитилёк подозрений, создав проблемы. Осуждать за это Лин парень не мог, однако волноваться от этого не переставал. Затем его тревога усилилась, когда Фрэнк вспомнил о снах. Одно плохое предчувствие подкреплялось другим, а эти намёки подсознания казались с каждой минутой менее бредовыми. Убедить себя в том, что всё это — просто отражение его страхов или глупые выдумки-пытки подсознания, получалось крайне плохо. Ещё и Джерард пару раз что-то уронил, вынуждая посмотреть в его сторону. Как только прозвенел звонок, Айеро понял, что так больше не может продолжаться. Нужна была хоть какая-то разрядка. Он одним из первых вышел в коридор и зашёл в раздевалку за верхней одеждой, не намереваясь продрогнуть. Фрэнк собирался пойти на задний двор, но неведомая сила сама привела его к месту, где когда-то они с Уэем проводили почти все перемены. Юноша не знал, почему так захотелось именно туда, учитывая, что теперь придётся прятаться за стволом дерева, а не валяться на траве за пышными кустами, однако воспротивиться этому желанию не вышло. Может, хотя бы адреналин от страха попасться вытеснит тревогу. Напоследок оглянувшись, Айеро прислонился к широкому дереву и подпалил табак зажигалкой. Сигаретный дым прошёлся по стенкам горла, отдавая спасительной горечью никотина, дарующего флёр минутного покоя. Но мозг-кудесник воспротивился, подбросив моменты, казавшиеся такими далёкими и острыми. При мысли о запахе ментола, почти всегда сопровождающем его на этом месте, Фрэнк не заметил, как на лице появилась опечаленная улыбка. «Я скучаю по нам, Джи, — ответил он на вопрос Джерарда из грёз, — очень скучаю. Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь меня простить». Впереди было ещё два урока. Таких же бесконечных, как и все предыдущие. С тем же грузом невысказанного, с теми же взглядами украдкой, с той же тишиной, которая за эти дни для двух любящих сердец стала страшнее любых криков.

***

Уэй с грохотом закрыл входную дверь. Настроение не задалось с самого утра и только ухудшалось, и если в начале дня он ещё мог себя сдерживать, то сейчас сил совсем не осталось. Он откинул рюкзак куда-то в сторону стены, разулся и стянул пальто, пропитавшееся запахом сигарет, которые истлели по пути домой. — Сынок? — выглянула женщина из-за угла. — Привет, мам, — поздоровался художник, пряча лицо в стену, где располагал верхнюю одежду на крючок вешалки. — Ты в порядке? — обеспокоенно спросила Донна, взглянув в сторону небрежно брошенного портфеля. — Да. В полном, — Джерард кивнул и смазано поцеловал мать в щёку, будто подтверждая сказанное. Последнее, чего сейчас хотелось — заставлять волноваться и родителей. Парень уже прошёл к лестнице, как услышал громкий голос со спины: — Не хочешь рассказать… — женщина запнулась, подбирая правильные слова. — Из-за кого всё это? — она подняла глаза на сына, удручённо сдвинув брови к переносице. — Мне не о ком говорить, — неуверенно соврал Уэй. Рука художника зависла над поручнем, а ноги застыли на месте. — Правда, мам. А что он мог рассказать? Что влюбился в парня, который два года встречается с чудесной девушкой? Что этот парень на самом деле её не любит, но почему-то всё равно выбрал Джамию, а его, Джерарда, просто вычеркнул из своей жизни? Он и сам ничего не понимал. Запутался настолько, что уже не мог отличить правду от вымысла, надежду от отчаяния. — Джи, мы бы приняли любой твой выбор, — склонив голову, заверяла женщина. — Просто знай, что мы с отцом всегда готовы тебя выслушать. Донна не поверила. Конечно же, не поверила — лгать он никогда толком не умел, особенно близким людям. Мать знала его с пелёнок и выучила каждую отмазку, несмотря на то, как редко он к ним прибегал. — Я ценю это, — сглотнул парень, обернувшись лишь на секунду. — Спасибо. Скрывшись за запертой дверью своей комнаты, Уэй бросился на кровать, пряча истошный вой в подушку. Весь вечер он был обречён провести в постели: рисовать не хотелось, от учёбы уже тошнило, а больше ему заняться было нечем. Музыка и бездумное листание ленты вычеркнуты из списка вариантов времяпрепровождения ещё с тех пор как телефон встретился со стеной. Джерард перевернулся на спину. Наставления брата, состояние Нестор и Фрэнка — всё это снова безжалостно захлестнуло сознание, не оставляя выбора. Уэй пытался убедить себя, что все эти домыслы — лишь паранойя. В конце концов, девушка могла уехать к родителям по самой банальной причине: помочь по дому или потому что соскучилась. Но после их разговора на заднем дворе её отъезд выглядел дико. Он помнил её подозрения, настойчивые попытки связать перемены в поведении Айеро с прекращением дружбы. Вдобавок перед глазами всё ещё стояло её растерянное лицо, внезапная просьба поделиться сигаретой и это настойчивое желание поговорить лично. Слишком много странностей для обычного совпадения. Фрэнк так отчаянно притворялся счастливым рядом с Джамией, что когда она исчезла, просто выдохся. Словно новая маска требовала слишком много сил, и без зрителя держать её дальше не имело смысла. Только тогда Джерард смог увидеть то, что когда-то казалось ему привычным: его отстранённость, вечную задумчивость, отсутствие даже намёка на улыбку. Айеро на этой неделе вёл себя почти так же, как до их знакомства. Будто ничего не случилось. Все эти мысли складывались в общий пазл, о котором твердил Майки: никому быть хорошо просто не могло. Ни сейчас, ни в будущем. По крайней мере, если не поговорить, если не попытать удачу достучаться до Фрэнка. И отречься от чужого выбора уже не казалось таким эгоистичным на фоне всего происходящего. Какой толк от принятия при всём этом дерьме? Примерно так Уэй провёл несколько часов. Голова раскалывалась, а комната казалась настолько душной, что кислорода стало катастрофически мало. — Нужно прогуляться, — сказал художник сам себе. — Проветриться. Руки сами потянулись к толстовке, которую когда-то накинул на него Айеро. Она всё ещё хранила запах хозяина, а вместе с ним — одно из самых приятных воспоминаний об их общении. И именно в ней Джерард был на встрече, где они с Фрэнком последний раз нормально разговаривали. Где ещё теплилась надежда. От желания единения исключительно с собой парень тотчас собрался, оставив наушники и телефон на столе. Резво перебирая ногами по ступенькам, он спустился вниз, где его будто специально караулил брат, сидящий за кухонным столом с домашним заданием. — Тик-так, — прервал его планы Майки, покачивая ручкой из стороны в сторону, словно стрелкой метронома. — Тик-так, Джи. — Родители уже ушли? — минуя нападки родственника, спросил художник. — Ушли, — на долю секунды обрадовал младший. — А ты на серьёзный разговор, надеюсь? — В парк, — отчеканил Джерард. — Просто в парк, хватит. Один. — Жаль. Художник закатил глаза и быстрыми шагами направился к прихожей, сбегая от порядком надоевшего давления. — Тик-так, Джи! — крикнул вслед Майки. — Время идёт!

***

Пока Джерард спорил с братом, в другом конце того же района Фрэнк тоже не находил себе места. Сидя на постели, Айеро прожигал точку на стене, в белизне которой застыло лицо художника. Оглушающая тишина прерывалась бешеными стуками сердца, взывавшими к дурному предчувствию ото сна. В голове вспышками проявлялся тот самый обрыв, резвые волны океана, бесчисленные камни под ногами. И голос. «Прыгай. Я с тобой. Всегда». Он вскочил, сам не понимая зачем. Метнулся к противоположной стене, потом обратно к кровати, потом замер посреди комнаты, пытаясь унять эту дрожь внутри. Дышать становилось всё труднее — воздух в квартире казался спёртым, тяжёлым, невыносимым. Фрэнк повернул голову на звук, доносящийся из окна. Капли дождя врезались в стекло, прерывая томительную тишину. Сначала они ударяли медленно, еле слышно, а после начали набирать скорость — стремительнее, громче. Парень сглотнул и на секунду прикрыл глаза, представляя, как оказывается в объятиях водной стихии, смывающей с него всю прилипшую к телу грязь. Даже сквозь одежду. Решение пришло мгновенно: невзирая на здравую мысль о толстовке, Айеро метнулся прямиком к прихожей. Футболки с курткой будет вполне достаточно: он желал вкусить холод. Город встретил его приятной прохладой и темнотой. Раскинув руки, Фрэнк откинул голову назад, навстречу каплям. Теперь они заливали лицо целиком, просачиваясь под ворот футболки к разгорячённой спине. Расстёгнутая куртка предрекала простуду, но это сейчас было последним, что его волновало. — Поберегите себя, — проворчала проходящая рядом женщина на пути к подъезду, из которого несколько минут назад вышел сам юноша. Айеро встал прямо и тихо рассмеялся — то ли от истерики, то ли от неловкости. Дождь усиливался, оставляя пелену на глазах, но Фрэнк не собирался возвращаться в тёплую квартиру. Просто сделал шаг вперёд и пошёл, куда прикажет случай. Не разбирая дороги, он проходил мимо десятков домов, мимо редких прохожих, мимо всего, что раньше имело значение. А потом вдруг понял, где оказался. Школа. Тёмная, пустая, с погасшими окнами. Со скрипом в сердце Айеро остановился. Потеряв счёт времени, он смотрел на теперь ненавистное место и пропускал через себя сотни болезненных воспоминаний, связанных с художником: каждый стакан чая, бессмысленные протесты, философские рассуждения, тлеющие сигареты за кустами, согревающий плейлист. Казалось, с тех дней прошла целая вечность. Сметая ресницами скопившиеся слёзы, Фрэнк двинулся дальше. Испепеляющая душу школа осталась позади, а его взору представлялся один двор за другим. Все они были одинаковыми: серые, безликие, утратившие в позднем вечере яркие краски на детских площадках. Около получаса парень просидел на мокрой качели, наказывая себя головной болью от лёгких покачиваний. Когда к горлу начала подкатывать тошнота, он поднялся и в погоне за потоком мыслей не заметил, как перед ним выросли старые кованые ворота. Айеро замер, глядя на тёмный парк, где был последний акт его честности. Где последний раз сидел рядом с кем-то невероятно дорогим его нутру. «Я не выбирал эту дорогу, — поразился он. — И всё равно оказался здесь». Дождь всё лил, резво отбиваясь об асфальт, а Фрэнк стоял и не мог сдвинуться с места. Боялся сломаться ещё сильнее от вида пустой скамьи. Но ноги решили, что хуже не будет. И шагнули вперёд. Сами.

***

Джерард рассматривал свои ботинки, сидя на лавочке, вокруг которой капли постепенно собирались в глубокие лужи. В попытке согреться остатками чужого тепла он накинул на себя капюшон толстовки, не задумываясь о том, что волосы уже намокли. Однако, как бы ни было холодно, идти домой Уэй даже не думал. Здесь, в тишине и одиночестве, мысли приводились в порядок. За пару часов наконец художник определился. Он решил положиться на судьбу: если Джамия придёт завтра и Джерард увидит радость на лице обоих, он не произнесёт ни слова. Если же девушка не вернётся, то доверится совету Майки — растопчет собственную мораль и уважение к Фрэнку, но поступит правильно. Правильно для всех.

I remember years ago

Я помню, как много лет назад

Someone told me I should take

Кто-то сказал мне, что следует

Caution when it comes to love

Быть осторожным в том, что касается любви.

I did, I did…

Я так и поступал…*

Ровно до момента, пока Уэй не вспомнил, когда последний раз был вынужден находиться под ливнем, прохлада унимала его пыл. Сейчас его недолгое спокойствие растворилось в памяти о тридцать первом октября: том самом позднем вечере, где он узнал главную тайну Айеро, заставившую ощутить весь спектр эмоций всего за час. От разочарования до надежды на лучшее. А потом злость на себя пробрала окончательно, когда он осознал, что сидит на той же скамейке, на которой Фрэнк обещал закончить свой парад лжи. Или Джерарду так лишь показалось. Он не знал, однако вцепился в края мокрых дощечек, вбирая их мороз кожей. Айеро медленно шёл по аллее, не оглядываясь на природу вокруг. Дождь закрывал взор, но он не замечал — мысли были далеко, там, где они с Уэем сидели в этом парке, слушали и молчали. Юноша плохо понимал, почему брёл по месту, которое вгоняло лишь в тоску, ведь именно здесь он в последний раз на миг почувствовал себя счастливым. Ноги сами повели его, не оставляя выбора. Хотелось просто пройтись и отпустить все колющие душу воспоминания. Он просто сделает это и забудет. Вернётся в свою привычную жизнь с нелюбимой, но заботливой девушкой, не подведёт ожидания родителей, а после будет игнорировать странного художника и дальше, словно тот не становился таким родным. Слишком поздно он понял, что дорога показалась ему знакомой. Тело привело его туда, куда разум боялся даже смотреть.

And you were strong and I was not

Ты был сильным, а я — нет.

My illusion, my mistake

Моя иллюзия, моя ошибка.

I was careless

Я был беспечен.

Фрэнк поднял голову. Всего в нескольких метрах кто-то сидел на скамье из его кошмаров. Знакомый силуэт, сгорбленный, с капюшоном, натянутым на голову. Сердце пропустило удар, а ноги наконец замерли вместе с ним. Джерард не мог не поймать на себе чужие, пронзающие тело тысячей иголок глаза и медленно, совсем медленно, будто не желая верить в происходящее, повернулся в их сторону. Они смотрели друг на друга и на этот раз не считали секунды. Каждый вкладывал в этот взгляд что-то своё: один — растерянность, шок и след сожаления, другой — только резко вспыхнувшую ярость от абсурда, от того, сколько времени было потрачено впустую на то, чтобы в итоге оказаться здесь, волей случая, вдвоём. Айеро сделал шаг вперёд, и в ответ на его жест художник поднялся с места. — Что ты здесь делаешь? — почти прошипел Уэй.

You have gone and so effortlessly

Ты ушёл, и ушёл так легко.

You have won

Ты победил.

Весь день Джерард сдерживал свой гнев. Теперь же терпение лопнуло — эта встреча явно не входила в его планы. Он, чёрт возьми, просто хотел побыть один. У Фрэнка была уйма возможностей подойти к нему в школе, но почему-то он решил сделать это прямо сейчас, в самый неподходящий момент. Художнику было плевать, случайно тот здесь или нет. Злило другое: Айеро не уходил, как делал это всю неделю. Фрэнк остановился в нескольких шагах от Джерарда. Тело накрыла новая волна мурашек, вызванная вовсе не ливнем. Он ещё никогда не видел такого бешенства. — На что ты злишься? — с трудом оторвав язык от нёба, вымолвил Айеро, сжимая рукава толстовки. — Считаешь, не на что? — ядовито усмехнулся Уэй. — Хорошо, я понял, — Фрэнк кивнул, сделав ещё один шаг вперёд. — Тогда на что именно ты злишься, Джи? Художник попятился назад, на секунду зажмурившись. Обращение задело за живое, но сейчас каждое слово, слетавшее с этих уст, пропускалось через призму фальши. — Не смей меня так называть, — отрезал он. — У тебя всегда с дождём приходит ярость? — поддел его Фрэнк. — Потому что мне это кое-что напоминает. Это вырвалось на уровне инстинкта самосохранения, как бы Айеро ни хотелось лишний раз показывать, насколько ярко он сам помнит ту ночь откровений. Слышать всё это от Джерарда, да ещё и в таком тоне было почти физически больно.

Write it on the skyline

Напиши на линии горизонта:

All we had is gone now

Всё, что у нас было, прошло…

— Правда? — Уэй глухо рассмеялся. — А я думал, что ты вовсе обо мне забыл. Обо мне, о нашей дружбе и всех словах, сказанных в свой день рождения, — уже наступал он, сделав шаг вперёд. — Зачем ты льстил мне, Фрэнки? Хотел привязать меня к себе лживыми фразами о том, как тебе со мной комфортно и замечательно? К чему был весь этот цирк, мать твою? — Ты снова всё переворачиваешь с ног на голову! — крикнул Айеро. — Правда? Ну давай, убеди меня в обратном!

Tell them I was happy

Расскажи им, что я был счастлив,

And my heart is broken

Но теперь моё сердце разбито,

All my scars are open

И раны не заживают.

Фрэнк замолк на несколько секунд, тянувшихся вечность. Дар речи потерялся в осознании того, как справедливо художник его ненавидит. Айеро никогда не врал ему — только недоговаривал, в страхе потерять то единственное, что было свежим глотком воздуха в реке отчаяния. Из них двоих врал он лишь себе. Что это просто дружба, что это просто человек, с которым можно вести себя свободно, и ничего больше. И он понимал, почему Уэй так говорит. Потому что на его месте он бы думал точно так же. — Повторюсь: я никогда не притворялся с тобой. Никакой лести не было, я в самом деле дорожил тобой. И нашей, — выдавливал из себя Фрэнк, — дружбой. — Поэтому ты так легко всё прекратил? — выплюнул Джерард, не веря ни единому слову. — Поэтому выбросил эту дружбу вместе со мной? — Это тебя так злит, верно? — вкрадчиво спросил Айеро, высматривая в темноте изумрудные глаза. — Только сейчас догадался? — хмыкнув, скривился художник, поймав этот взгляд. — Я не хотел, — Фрэнк с сожалением покачал головой. — Так было нужно. — Для чего? — взревел Джерард. — Кому, блять, это было нужно? — Всем, — вытолкнув ком в горле, промямлил Айеро.

Thinking all you need is there

Думаешь, что у тебя есть всё, что нужно,

Building faith on love and words

Веришь в любовь и обещания.

Empty promises will wear...

От пустых обещаний однажды ничего не останется...

Уэй смотрел на Фрэнка и вспоминал всё, что обдумывал весь прожитый день. Все слова Майки, все свои размышления о чужом решении. И понял, что судьба вне его временных рамок создала идеальный случай, словно специально организовала эту нелепую встречу. Эта злодейка отбросила субботу и столкнула их заранее, без права на другой исход. — Никому не стало лучше, — вдруг спокойно заговорил он. — Джамия сбежала и не верит твоей игре в счастье, а про себя ты и сам знаешь. — С чего ты взял? — Айеро стиснул кулаки, не понимая, откуда все эти доводы. — Про неё, про меня… О какой игре идёт речь, если даже ты сам радовался за меня? — Я тогда повёлся, — художник пожал плечами. — В субботу Джамия подошла ко мне с расспросами о том, почему мы прекратили общение. Я отмахнулся: «так лучше, все счастливы». Но она не успокоилась. Сказала, что не верит твоим резким переменам, — Уэй сложил руки на груди. — В понедельник её уже не было, напомню. Странно, тебе не кажется?

Falling out of love is hard

Это тяжело — когда уходит любовь.

Falling for betrayal is worst

Но предательство — гораздо тяжелее.

Глаза Фрэнка приросли к асфальту. Рот приоткрылся от изумления, и несколько капель попали внутрь, пока он восстанавливал в памяти день, когда девушка оставила его сразу после урока, а после опоздала на следующий. Тогда парень не придал особого значения, однако сейчас всё складывалось чересчур хорошо. Этот неизвестный ему диалог с художником, неожиданный отъезд… Неужели Нестор действительно сорвалась, сбежала? Только от чего? Почему она решила это сделать? — Ты можешь сколько угодно убеждать себя в том, что сладкая ложь лучше горькой правды, но всё это бесполезно, — подчеркнул Джерард, считав замешательство Айеро. — Ты делаешь только хуже. В первую очередь — себе.

Broken trust and broken hearts

Утерянная вера и разбитые сердца.

— Прекрати! — Фрэнк сорвался на крик. — Не хочешь рассказать, почему передумал расставаться с ней? — Уэй приблизился, не отрывая взгляда от юноши. Теперь они были на расстоянии вытянутой руки. — Нет, — рявкнул Айеро. — Это тебя не касается. — Не касается?! — художник снова повысил голос. — Тогда, может, поведаешь хотя бы, как я оказался крайним, раз даже сейчас ты воспел нашу дружбу? — Это всё неважно, — отвернувшись, Фрэнк поморщился. — Правда тебе не понравится. — Да чёрта с два! — кричал Джерард, размахивая рукой. — Как ты можешь принимать решения за меня? — О, действительно! — Айеро выпустил из себя истеричный смех и откинул голову назад, навстречу дождевым каплям. — Ты сам избегал меня! Ты пропал, и след простыл до моего дня рождения, на которое тебя уговорила чёртова Нестор! Как ты смеешь упрекать меня за это, если сам не так давно решал за двоих? — перестал сдерживаться он.

And if you're done with embarrassing me

Если ты закончила вгонять меня в краску

On your own you can go ahead tell them

Своими усилиями, можешь пойти дальше — расскажи всем…

Фрэнк не жалел голосовых связок. Ему было всё равно, что в парке может оказаться кто-то ещё или что утром он охрипнет. Они ещё ни разу не обговаривали пропажу Уэя, и сейчас это вырвалось неукротимой волной возмущения, ведь оставаться в неведении надоело до смерти. Айеро сам далеко не «ангел», но и Джерард не святой. Они оба не были до конца честны друг с другом. Челюсть художника задрожала, а глаза цеплялись за продрогшие ветки деревьев. Бессилие окутало его пуще ливня, накрывшего город вместе с его душой. Уэй надеялся, что ему никогда не придётся объясняться за тот глупый и эгоистичный поступок. — Я тебя понял. Мы в расчёте, — вымученно сказал он. Фрэнк смёл капли дождя с лица и прыснул, на секунду сомкнув пальцы на переносице. Великие двойные стандарты! Но теперь отступать он не был намерен — слишком долго гадал. — Нет уж, говори! — требовал парень. — Почему ты бросил меня? И зачем пришёл тогда на праздник как ни в чём не бывало? Джерарду не было оправдания. Приняв то предложение Джамии, он надеялся увидеть сладкую парочку вне школы и разбить себе сердце окончательно, чтобы отпустить Айеро раз и навсегда, чтобы глаза наконец вернули свой естественный зелёный цвет. Вместо этого узнал самый главный секрет Фрэнка, только отягощающий ситуацию. И позволил себе поверить, что когда-то у них может что-то получиться.

Tell them what I hoped would be

Расскажи им, что я надеялся на

Impossible, impossible

Невозможное, невозможное.

Лишь со временем Уэй понял, насколько был слеп в своей наивности. И сейчас, с каждым словом Айеро, всё отчётливее осознавал, что им никогда не было суждено быть вместе. Им нельзя было знакомиться, общаться и привязываться друг к другу — наоборот, следовало держаться на расстоянии. Всегда. — Ты прав. Нам нужно было всё прекратить, — сдался художник, оставляя следы от ногтей на ладони. — Ещё тогда. — Ты не ответил, — продолжал настаивать тот. — Я жду. Джерард посмотрел в глаза Фрэнку. Возможно, это последняя возможность поймать этот взгляд. Уэй знал только один способ перечеркнуть всё между ними, оставив от былой дружбы лишь горстку пепла, зовущуюся воспоминаниями. Знал только один способ убить в себе надежду окончательно. — Если отвечу, это станет точкой невозврата. Потому что этим я разрушу даже то хорошее, что было между нами, — умолял юноша, не зная, кого именно: себя или его. — От «нас» не останется и следа. Айеро почувствовал, как тревога закралась в сердце. Художник смотрел на него так, будто прощался, будто действительно мог сказать то, что превратит их жизнь в ещё больший кошмар. Но для Айеро не существовало ничего тяжелее той реальности, в которой они уже находились. Из-за его же собственного выбора. — Хуже меня ты не поступишь, — почти прошептал Айеро.

Impossible, impossible

Невозможное, невозможное.

— Ошибаешься. Со стороны казалось, что Уэй перевёл взгляд вниз, однако глаза впечатались в мокрый карман тёмных джинсов. Его накрывала кофта, но этот барьер словно был для художника прозрачным — как и вся ткань, скрывающая маленький контейнер. С одним лишь раствором, потому что линзы уже были на Джерарде, скрывая алый цвет. Когда спасать уже нечего, остаётся только перестать прятаться. Пусть хотя бы честность, которую он так долго душил своей моралью, наконец поднимется со дна. Уэй достал футляр из кармана дрожащими от волнения пальцами и сжал пластик в руке, мысленно отсчитывая до десяти. Он не задумывался над тем, как странно может выглядеть: ему нужны были эти несколько мгновений перед неизбежным. Последняя вера, которой он разрешил остаться в себе, — что если он сотрёт всё в порошок сам, то «легче» обязательно наступит быстрее. Джерард протянул стиснутую ладонь к Айеро и снова взглянул в его глаза, лишённые понимания происходящего. В его прекрасные глаза, что всегда будут преследовать художника, куда бы он ни посмотрел. Фрэнк не знал, что последует дальше, но все эти загадочные жесты не оставили ни грамма спокойствия его нервам. Ворох мыслей сузился до предположений о том, что может скрываться в кулаке бледной руки и почему это должно стать катастрофой. — Узнаёшь, Фрэнки? — наконец раскрыв ладонь, усмехнулся художник. Так горько, что привкус желчи осел на языке. — Что это? Контейнер Майки? — недоумевал Айеро, совершенно не имея понятия, при чём тут это. — Мой. Это мой контейнер, Фрэнки. Не Майки, — с паузами, но твёрдо сказал Джерард уже громче.

Impossible, impossible

Невозможное, невозможное.

Айеро смотрел на пластиковый футляр в ладони и не мог заставить себя дышать. Воздух застыл в лёгких, отказываясь выходить обратно. Он медленно перевёл взгляд на Уэя, в глазах которого читалась только усталая решимость, и пытался отогнать ступор, вызванный отголоском рассудка, что отметал веру в невозможное. — Что ты хочешь этим сказать? — прохрипел он, запутавшись в собственных мыслях. — Этим я защищал тебя. Не хотел, чтобы ты чувствовал себя обязанным ещё и передо мной, помимо Джамии, — Джерард сглотнул, опустив голову. — А до этого не хотел рушить идеальную пару, коей вы всегда казались. Мешать. Поэтому и исчез до дня рождения. Так много хотелось сказать: о том, как он сломался, когда покраснели его глаза; как он возненавидел и винил себя в этот момент; как изнемогал от ревности, видя прикосновения Нестор к возлюбленному и наоборот — возлюбленного к ней; как на каждом листе выводил один-единственный силуэт; как млел от нежного голоса; как сгорал наедине с собой. Хотелось в красках описать все чувства за эти недели, включая те, что появились уже после неожиданной правды о линзах Айеро. Рассказать о глупой надежде, которая отказывалась умирать, сколько он её ни хоронил; о сожалении к Джамии, потому что его тайные желания были чудовищными по отношению к ней, и безусловной запретной любви в сердце, въевшейся в кровь и заменившей кислород. Но все эти слова были лишними. Бесполезными и жалкими. Поэтому, глубоко вздохнув, он добавил лишь: — Я не знаю, почему набросился со всеми претензиями. Но я всегда ради нашей ненормальной дружбы выбирал тебя. И стало больно, когда ты предпочёл мне ту, от чьего тепла сам прятался. Казалось, ты предал меня, — художник убрал контейнер в карман пальто, заметив, как сильно затряслась рука. — А сейчас наконец осознал, что заслуживаю этого. Потому что предал тебя тоже. Фрэнк стоял в оцепенении, перестав ощущать холод ветра, капли дождя на теле и больше не замечал свет фонаря, падающий на них. Перестало волновать всё, кроме слов Джерарда, которые отдавались эхом в ушах и молотом в груди. Точно так же, как во сне, когда ради этого человека он был готов шагнуть в неизвестность, в пустоту, куда угодно, лишь бы тот его не оставлял. — Линзы нейтрализующие? Ты избегал меня, потому что… — осторожно произнёс он, будто боясь спугнуть настоящее этой догадкой. — Влюблён? — Да, Фрэнки, — прошептал Уэй, вскинув голову обратно в попытке снова поймать чужой взгляд на своём лице. — Прости. Этот ответ ударил по нервам сильнее, чем любой довод разума. Вся его выдержка треснула. Айеро не успел подумать. Не успел и не хотел. Это подтверждение стало последним из того, что ему нужно было услышать, чтобы перестать сдерживаться и отбросить каждое «но», которое слишком долго пульсировало в голове.

Impossible, impossible

Невозможное, невозможное.

Не сделав и шага, Фрэнк рывком притянул к себе Джерарда, схватив его за затылок. И позволил случиться тому, что представлял сотни раз за все эти мучительные дни отрицания. Реальность догнала фантазию. Эта жажда поцеловать Уэя была самым честным пятном в нём. Айеро истязал его губы, пока тот замер лишь на секунду, а затем ответил с тем же отчаянным рвением. Художник почти скулил, прижимая к себе промокшую насквозь футболку, и Фрэнк пьянел от этого взаимного наслаждения и покорности — тот позволял Айеро делать всё, что он пожелает: сжимать волосы на затылке, разгуливать языком по нёбу, вырывать тихие всхлипы из груди. Джерард принимал чужую грубую ласку с упоением, желая только одного: чтобы Фрэнк не прекращал, чтобы продолжал лишать самообладания так же, как терял его сам. Каждый из них словно выплёскивал всю накопившуюся страсть, всю боль от навязанных правил, этики и морали. Этим поцелуем они затыкали в себе зияющую дыру от бесконечного ожидания. Оставив позади ложь, страх и чужие ожидания, они наконец позволили себе просто быть. Дождь всё ещё накрывал их пеленой, но всякий холод пропал, уступая место приятной дрожи, от которой становилось невыносимо жарко. Айеро не думал, что горечь ментола и кофе может быть такой сладкой, Уэй — что сладость арбуза и чая с лимоном может быть такой приятной. Без приторности — с кислинкой. Как и все их отношения. Они оторвались почти одновременно, когда едва не задохнулись друг в друге. Фрэнк собственнически обхватил Джерарда за талию, прижав к себе, а тот пытался отдышаться и опалял этим дыханием мочку уха Айеро, обняв его за спину. Ни у кого не было сил встретиться взглядами, потому что не нашлось бы ни одного подходящего слова, чтобы выразить свои чувства и объяснить этот сладострастный порыв. — Ты такой придурок, — судорожно засмеялся Фрэнк, утыкаясь в шею художника. — И я не меньше. — Мы будем гореть в аду за это. Оба, — подхватил тихий смех Уэй, всё ещё пряча лицо где-то за чужим плечом. — Если мы попадём туда вместе, то это место обернётся мне раем. — Подожди, — Джерард встал прямо, вернув ладони на грудь Фрэнка, который по-прежнему держал его в своих руках. — Что всё это значит? — спросил он, заглядывая в глаза парня. — На мне нет линз, — признался Айеро, не прерывая зрительный контакт. — Уже как неделю. Прикрыв веки, художник опустил плечи вместе с выдохом. Вдруг всё встало на свои места. Вот оно. Вот почему Фрэнк разорвал их дружбу, но продолжал искать его взгляд на каждом уроке. Осознание окутало теплом, почти нежностью — эти чувства были ему так хорошо знакомы. — В самом деле придурок, — с облегчением съязвил Уэй. — Ещё и в расстёгнутой куртке с одной лишь футболкой тут стоишь. — Я не стану красть у тебя свою толстовку, — заметил Айеро и ласково обхватил пальцами одной руки подбородок любимого. — Ты согреваешь лучше любой одежды. — Господи, в кого ты меня превратил, — смущённо выдохнул Джерард, содрогаясь от этой близости, — чёртов фрик. Фрэнк прищурился всего на мгновение и властно притянул лицо этого наглеца к себе. Спрашивать разрешения он и не думал — знал, что они оба не насытились. Айеро лихорадочно покусывал его податливые губы, но теперь тут же зализывал каждую микротравму, превращая боль в чистое наслаждение. Уэй рефлекторно сжал пальцами волосы Фрэнка, чувствуя, как колени подкашиваются от безумного контраста: ледяного металлического колечка и обжигающе горячего языка его искусителя. Айеро разорвал поцелуй первым и, по-прежнему держа чужой подбородок, серьёзно посмотрел в его глаза своими — полными сожаления от накатившего осознания. Прерывать волшебный миг казалось кощунством, но его незыблимым обязательством, которое он должен исполнить. — Джи, — голос Фрэнка сорвался, превратившись в хрип, — прости меня. За то, что оставил тебя и заставил ждать. За боль, злость — за всё. Джерард очертил лицо Айеро беглым взглядом, которым будто искал твёрдое подтверждение тому, что тот не убежит. Он понимал, что вряд ли сможет выдержать, если подобное произойдет снова. Особенно после того, что случилось между ними сейчас. — Просто… не делай так больше, — еле слышно произнёс художник, и ответом ему послужили ещё одни крепкие объятия Фрэнка и несколько животрепещущих «прости» на ухо. Уэй с шумом втянул в себя воздух, прижимаясь крепче, и мечтал раствориться здесь, в этом моменте, чтобы не думать о том, что будет дальше. — Ты не замёрз? — мягко спросил Айеро, покрепче сомкнув хрупкое тело. — Я бы предложил нам согреться у меня дома, если бы не… — вымолвил Джерард, оказавшись прерванным на полуслове. — Не договаривай, — перебил парень и взял художника за руку. — Идём. Айеро знал, какой страх затаил в себе Уэй этим предложением. Но последнее, чего ему хотелось — это возвращаться в квартиру, где на тумбочке всё ещё стояла фотография, застывшая в декорациях чьей-то мечты, сбыться которой никогда предначертано не было. Фрэнк переплёл их пальцы и шагнул вперёд, увлекая возлюбленного за собой. Дождь всё лил, но теперь в нём не было холода — только очищение. Где-то в глубине сознания Айеро всплыл сегодняшний сон: обрыв, ветер, голос за спиной. Тогда он думал, что это просто отражение страха и очередная пытка подсознания. А сейчас, чувствуя холодную ладонь в своей руке, он вдруг понял: это было обещание. Тот сон не про смерть — он про жизнь. Про шаг в пустоту, который надо сделать, чтобы понять: ты не разобьёшься. Потому что рядом есть тот, кто всегда прыгнет следом. Тот, чьё дыхание смешивается с дождём. И это единение стоило всех кошмаров последних недель. Джерард заставил себя отпустить все гнетущие мысли, позволив им смениться лишь одной: он не ошибся. Всё это время, все эти дни отчаяния, все эти ночи, когда он ненавидел себя за надежду — всё было не зря. Фрэнк согревал его ладонь и смотрел на него так, словно он был всем, что у него осталось. И художник наконец разрешил себе поверить, что этот момент не очередная сладкая иллюзия, которая разойдётся вместе с тучами. Это реальность. Та самая, что начиналась с рисунка на уроке физики, что вела их через боль, через молчание, через «нельзя» и «не надо». Сама судьба привела их сюда — под дождь, в темноту, друг к другу. В судный день.