Баллада о мертвом Робине[The Ballad of Dead Robin]

— Я — Дэмиан аль Гул Уэйн, внук самого Головы Демона, Ра’с аль Гула. Настоящий сын Брюса Уэйна. Тим безмолвно уставился в пронзительные зелёные глаза ребёнка, стоявшего перед ним. Ребёнка, одетого в его цвета, в его броню, в его накидку, что определяла его. В костюм Робина. Катана в маленькой, уверенной руке Дэмиана блестела в полумраке. Он шагнул ближе. Тим не шелохнулся, даже когда острие клинка коснулось горла, вонзившись в плоть, пока тонкая струйка крови не прочертила алый след по коже. Он просто стоял там, наблюдая, чувствуя, как что-то внутри него разбивается. Это был не гнев. Это был не страх. Это было тихое осознание того, что его заменили — стёрли — и теперь он стоял лицом к лицу с доказательством собственной ненужности. Губы Дэмиана изогнулись в жестоком удовлетворении, его глаза горели унаследованной гордостью. А Тим… Тим позволил этому случиться. Позволил мальчишке содрать то немногое, что осталось от его личности, дал обнажить его, лишив иллюзии принадлежности. Потому что он не был семьёй. Не совсем. Он никогда ею не был. — Бэтмену не нужен Робин неудачник, — прошипел Дэмиан. — Я буду достойно стоять подле моего отца. В полумраке зелёные глаза горели пламенем: ярким, всепоглощающим, безжалостным, пока последний проблеск надежды Тима не превратился в прах. — Тебе здесь не место, самозванец. И хуже всего было то, что Тим уже знал это. Ему не было места среди них. — Ахи? Слово прорезало тишину как шёпот, приносимый холодным ветром. Перед ним были всё те же зелёные глаза, острые и хищные, но в этот раз они не пылали ненавистью. Нет… там было нечто другое. Нечто более мягкое. Тихая боль, затаившаяся в глубине — тоска, печаль и тяжесть — и от этого все внутри Тима перевернулось. Мужчина, стоявший перед ним, не мог быть Дэмианом. Он не мог. Он не был мальчиком, что когда-то приставил клинок к его горлу. Теперь фигура была выше, плечи шире, а кожа была поцелована пустынным солнцем. Тёмные волосы свободно ниспадали вокруг лица, пряди едва заметно поблёскивали в лунном свете, когда он двигался. Зелёная туника, что была на нём, слегка двигалась с каждым вдохом, этот оттенок делал его глаза почти светящимися в темноте. Те же самые глаза неотрывно смотрели на Тима, будто бы пытаясь найти что-то давно утерянное. Он выглядел как Дэмиан. Он был слишком похож на него. Но он не мог им быть. Даже если Тим переместился во времени, даже если он был в совершенно другом мире… Дэмиан ни за что не назвал бы его так. Ахи. Брат. Нет, это должно быть сном — жестоким бредовым сном, рождённым изнеможением и кошмарами. Голос Ра’са не покидал его. Забытый Робин. Нежеланный. Брошенный. Слова отразились в голове подобно отраве, просачиваясь сквозь трещины его сознания. Когда фигура перед ним шагнула вперёд, Тим инстинктивно дернулся — его тело напряглось, словно его ударили. Движение заставило собеседника остановиться, и в его глазах промелькнуло что-то, чего там быть не должно. Сожаление. Одно это доказывало, что происходящее не может быть реальным. — Ахи… Голос был ниже, насыщеннее, но с надломами по краям, словно неуверенный в собственном существовании, как будто бы он пробирался сквозь время и сны, чтобы найти его. Он подрагивал чем-то израненным, чем-то потерянным. Тим не мог пошевелиться. Не мог дышать. Он сбежал из одного кошмара, только чтобы попасть в лапы другого. Холод впивался в босые стопы, поднимаясь вверх, проникая глубоко, пока он не расцвёл изморозью в его венах. Он чувствовал онемение и ползущее оцепенение, которые замораживали его изнутри. Он замер на месте, пойманный между отчаянным биением ужаса и странным спокойствием, пришедшим следом. Тим Дрейк, что всегда ходил по тонкой грани между рассудком и безумием, между выживанием и капитуляцией. Возможно, Дик был прав всё это время. Возможно, ему не было места среди здравомыслящих. — Нет, — прошептал он, его собственный голос казался чуждым, прерывистым, почти умоляющим. Хрупкое слово отчаянно повисло в ночном воздухе. Напротив него Дэмиан прищурился, со взглядом острым, как катана. Он медленно опустил руки, его поза стала более расслабленной, но Тим знал правду. Он мог читать хищников по едва слышимой тишине перед ударом, когда спокойствие было лишь очередной маской. Потому что первое правило охоты было простым: никогда не позволяй своей добыче понять, что ты готов перегрызть ей горло. — Нет, — повторил Тим, в этот раз тише, хотя он не был уверен, кому говорит это: Дэмиану, самому себе или своим демонам, что не отпускали его. Другой парень не шевелился. Он просто стоял, наблюдая. Изучая. И чем дольше эти зелёные глаза смотрели на него, тем сильнее Тим чувствовал, как трещины появлялись в его самообладании. Из него вырвался короткий, прерывистый смех — слишком надрывный, слишком отчаянный для мёртвой тишины ночи. Холод осел на коже, подобно инею — такой, что пробирал до самых костей. Ветер проскользнул под мешковатую одежду, что была на нём, и он задрожал, осознав, насколько маленьким он чувствовал себя. Насколько совершенно бессильным он был под тяжестью взгляда Дэмиана. Ему хотелось отвернуться, запереться в своей комнате и притвориться, что это был всего лишь очередной кошмар, от которого он может проснуться. Но голос остановил его. — Мне так жаль, ахи… — прошептал Дэмиан. Слово — ахи — ударило словно клинок. Тим моргнул, смятение мелькнуло во взгляде, неверие смешалось с чем-то острым и неописуемым. На мгновение всё пошатнулось. Сад, тьма, даже звёзды над их головами, казалось, слились воедино. Паника сдавила грудь, сжимая лёгкие, а зрение начало расплываться. Он слышал грохот собственного сердца, чувствовал отчаянные и беспорядочные удары, заглушающие всё остальное. — Жаль? — он прохрипел, стиснув зубы. Это прозвучало как полувсхлип, полусмех — звук, несвойственный здравому человеку. А потом снова раздался смех — невольный, вырывающийся из горла словно рык дикого животного, наконец дорвавшегося до свободы. Он был слишком резким. Слишком разбитым. Слишком безумным. — За что? За попытку убийства? — голос Тима прозвучал холодно и резко, губы превратились в нечто, что могло быть улыбкой, если бы не пустота в глазах. — Или за кражу моего костюма? Он шагнул вперёд, слова выходили словно яд. — А знаешь что… забудь про Робина. Я сожалею только о том, что ты тогда не довёл дело до конца. Дэмиан резко вскинул голову, сжав челюсти. Его руки тряслись едва заметно, но достаточно, чтобы выдать его неистовый инстинкт, мелькающий под поверхностью. Он выглядел готовым схватиться за что-то, кого-то, но он заставил себя замереть. Статуя, высеченная из вины и гнева. На мгновение, Тим позволил себе поверить в ложь, показанную разумом, что всё это было нереально. Что фигура, стоявшая перед ним, не из плоти и крови, а призрак, вызванный его изнемождением. — Я всё равно никогда не хотел быть Робином, — наконец сказал Тим, его голос был тихим, оборванным на концах. И на этом всё. Больше никаких слов. Больше никакого смеха. В нём не осталось ничего, за что можно было ухватиться, ничего, что удерживало тонкую ниточку здравомыслия, которая ускользала от него всю ночь. Он развернулся, его тело двинулось раньше, чем он смог сообразить, стопы тихо стучали по холодному полу, пока он, спотыкаясь, брёл в сторону особняка. Коридор бесконечно растягивался перед ним, тёмный и безмолвный, единственным звуком было его неровное дыхание и тихое эхо собственных шагов. В ту ночь сон так и не пришёл. И в последовавшей тишине, из тёмных уголков, он мог до сих пор слышать тихий, дразнящий шёпот, что отказывался отпускать его. — Ахи. Тим дождался наступления утра, перед тем как решиться выйти из своей комнаты. Аромат жареных кофейных зёрен витал в коридоре, пока он приближался к кухне — знакомый и успокаивающий, почти достаточный, чтобы придать уверенности, но голоса, доносившиеся с кухни, заставили его замереть на пороге. Дик и Джейсон увязли в разгорячённом разговоре, их голоса были резкими и перекрывали звон посуды. Брюс сидел за столом неподвижно — тёмный силуэт на фоне утреннего света, льющегося из окон. Его руки были сжаты до побелевших костяшек. Он походил на глубоко задумавшегося человека, или на человека, сдерживающего себя одной лишь силой воли. Только Альфред казался спокойным. Но Тим заметил лёгкую дрожь его пальцев, когда тот взял нож для масла, видел зажатость в плечах, когда тот пытался сделать свои движения естественными. Это было тихое напряжение — привычное и сдержанное. Такое, что приходит с годами, когда горе так близко, что становится незаметным. Дэмиана нигде не было видно. Осознание принесло Тиму проблеск облегчения, что исчезло в момент, когда Брюс поднял глаза, встретившись с ним взглядом. Холодный взгляд. Оценивающий. Не сердитый — хуже. Отстранённый. Тим замер под ним, его пальцы сжались на рукаве, будто бы он мог ухватиться за реальность. Он знал этот взгляд. Когда-то он жил под ним. Этот взгляд, который говорил: тебе здесь не место. Потому что Тим Дрейк был тем, кого Брюс никогда не выбирал. Он стал Робином до того, как стал сыном. А, возможно, на самом деле никогда им и не был. — Мастер Тим? — голос Альфреда прорезал удушающую тишину, как всегда вежливый, но с ноткой тревоги, заставившей всех замолчать. Дик и Джейсон резко развернулись, их разговор оборвался на полуслове. Их взгляды упали на Тима, пригвождая его к месту. Атмосфера на кухне стала напряжённей. И на мгновение — всего на одно мгновение — Тим хотел только одного: развернуться и вернуться к себе в комнату, закрыть дверь, оставив всё позади. Но у него не было времени и возможности для детских сомнений. Ему нужны были ответы. Ему нужно было понять, что с ним произошло. — Доброе утро, — сказал он, призвав всю оставшуюся в нём смелость, шагая вперёд, будто вступая на вражескую территорию. Казалось, все движения на кухне остановились, даже тикание часов заглушила воцарившаяся удушающая тишина. Он чувствовал на себе тяжёлые изучающие взгляды, но продолжал двигаться, направляясь прямо к кофемашине. Его движения были автоматическими: открыть шкафчик, достать кружку, притвориться, что ты здесь свой. Ничего не изменилось. Всё было точно так же. Непростительно таким же. Даже новый аппарат для кофе стоял на старом месте, будто бы насмехаясь над прошедшими годами. Тим наблюдал, как тёмная жидкость текла в его кружку; слабое шипение и капание машины успокаивали его настолько, что он мог продолжать дышать. Он приподнял чашку обеими руками, наслаждаясь теплом, обволакивающим кожу, перед тем как сделать долгий, неторопливый глоток. Горечь расцвела на языке, даруя давно забытое чувство безопасности. Только затем он обернулся. Все трое наблюдали за ним. Дик стоял, скрестив руки на груди с нечитаемым выражением лица, но его глаза были хищными, изучая Тима с ног до головы. Его челюсть была сжата, а губы превратились в тонкую линию. Брюс был ещё хуже. Та же ненависть, что прошлой ночью, осталась на его лице, но теперь она была холоднее, скрытая под маской ледяной сдержанности. Такой гнев, который не нужно было выражать словами, чтобы его прочувствовали. И Джейсон — взгляд Джейсона не был жестоким, но от этого было только хуже. Осуждающий. Он расползался под кожей Тима подобно инею. Хватка Тима на кружке стала сильнее, до побелевших костяшек. Челюсть напряглась. Он встретил взгляд Джейсона: пронзительный, ядовитый прищур, вспышка ярости, что вспыхнула на секунду, пока изнемождённость не поглотила её полностью. — Что? — он пытался звучать угрожающе, но, даже для собственных ушей, вышло устало — изношено. Джейсон приподнял бровь, выглядя не впечатлённым. Он нетерпеливо указал на кофейную кружку Тима, его голос поднимался с театральным раздражением. — Мы всё ещё будем притворяться, что он не Тим? Губы Дика сжались в тонкую линию, а глаза сузились, пока он изучал Тима. А Тим… Тим не имел ни малейшего представления, как ему следует себя вести. Они не были его семьёй. Возможно, никогда ею не были. Они могут ненавидеть его. Могут гневаться, обвинять, угрожать. Это не имеет значения. Тим уже видел это раньше — их гнев, их горе, их разочарование. И на этот раз ему было нечего терять. — Мне нужен доступ к компьютеру, — прямо сказал он, игнорируя театральность Джейсона и устремляя взгляд на Брюса. Реакция не заставила себя ждать. Лицо Брюса помрачнело, голос упал до того низкого, решительного тона, что был способен заставить замолчать даже поле боя. — Нет. Тим нахмурился, допил последнюю каплю кофе, поставив кружку на стойку с резким клацаньем. Он откинул плечи назад, небрежно прислонившись к барной стойке, как будто ему было всё равно, с тем же безразличием, что, казалось, приводило в ярость окружающих его взрослых. Его взгляд — холодный и беспристрастный — устремился на Брюса. — Мне нужно вернуться домой, — сказал он, произнося каждое слово медленно, нарочито, почти, насмешливо, будто он объяснял что-то ребёнку. Только слова звучали неправильно. Потому что… где же на самом деле был его дом? Брюс не ответил, он просто оскалил зубы — жест слишком дикий, слишком животный, чтобы его можно было принять за что-то человеческое. На мгновение, Тиму снова было тринадцать. Воспоминания обрушились на него как настоящий удар. Запах мокрого от дождя асфальта. Жжение антисептика. Он вспомнил выматывающие тренировки, после которых был в синяках и ссадинах, патрули, где ему приходилось вызывать скорую для преступников в лужах крови, оставленных Бэтменом. Он вспомнил тот холодный, полный отвращения взгляд, который Брюс бросил на него одной ночью, когда горе заставило его опрокинуть бутылку виски и затем швырнуть её прямо в Тима. — Убирайся! Ты не Робин! Ты не он! Бутылка разбилась об стену до того, как Тим успел понять, что Брюс её кинул. Он пригнулся, но был слишком медлительным, и отлетевший осколок прорезал ему веко, оставив горячую, влажную красную полосу, стекающую по щеке. Брюс даже не посмотрел на него. Просто стоял на месте, тяжело дыша, с глазами, полными ярости и ненависти. — Ты не мой сын. Слова жгли хуже стекла. И стоя сейчас здесь, в тишине кухни, Тим всё ещё чувствовал отголоски той ночи — ту самую пульсирующую боль за веком и призрачный привкус крови на языке. Потому что сын Брюса был мёртв, и всё, что от него осталось, жило только в самых тёмных уголках его памяти. А Тим кусочек за кусочком позволял своей собственной душе гнить, пытаясь вытащить Бэтмена из его личного ада. И чтобы это сделать, Тиму пришлось подружиться с теми демонами. Позволить им укорениться в его сознании одному за другим, пока он не смог сказать, где заканчиваются они и начинается он сам. Магия Робина уже давно пропала. — У нас нет причин тебе доверять, — наконец сказал Брюс, но ответ Тима прозвучал ещё холоднее. — У вас нет причин и не доверять. Он мог до бесконечности играть в эту игру. Тим Дрейк был игрой — искусный лжец в собственном театре, мальчик, сотканный из масок и иллюзий. — Ты вломился в пещеру. Взломал код, — продолжил Брюс обвиняющим тоном. Мышца на его челюсти дёрнулась, и на короткое, как электрический заряд, мгновение, Тим подумал, что кружка в руке Брюса может действительно треснуть. И вот он, снова, проблеск безумия в его глазах. Дикий, отчаянный блеск, который Тим знал слишком хорошо. Он должен был его испугать. Вместо этого ему захотелось рассмеяться. И в последнее время он смеялся слишком часто. — Прошу прощения, — сказал Тим, голос сочился притворной сладостью, — за попытку попасть домой. Он не упомянул Ра’с аль Гула. Не рассказал, от чего он бежал. Они и так ему не доверяли, и Тим Дрейк не был настолько глуп, чтобы дать им очередной повод для этого. Он самостоятельно разберётся с Ра’сом, как только поймёт, что с ним сделали. Эмоции могли подождать. Выживание, сбор информации — только это имело значение. — Или за то, что планировал уничтожить нас копией сына, которого я потерял? Тим замер, безучастно уставившись на Брюса, когда тот поднялся со стула; скрип дерева разнёсся по тихой кухне. Каждое движение Брюса казалось обдуманным и просчитанным. Он поправил ворот, поставил пустую кружку и ушёл, оставив Тима с ощущением, что он был не более чем призраком, блуждающим по краям кухни. Прежде чем исчезнуть, Брюс кинул короткий пронзительный взгляд на Дика. — Не позволяй ему попасть в пещеру, — твёрдо сказал он, не оставляя места для возражений. Надежда в груди Тима рассыпалась на мелкие кусочки. Любая мысль, что кто-то здесь может его понять, что кто-то может помочь, рассыпалась от единственного приказа. Пустота внутри расширилась, давя на лёгкие. Красный Робин был один. Тим Дрейк был никем. Голос Джейсона пытался прорезать тяжёлую тишину. — Хэй, Птенчик… завтрак? Тим проигнорировал его. Проигнорировал всё. Он не был голоден. Он едва замечал холод керамики кружки в руках, боль в ушибленных рёбрах и разорванных мышцах, которые кричали при каждом шаге. Каждое движение причиняло боль, каждый вдох напоминал о том, насколько он хрупок, но он не остановился. Он бежал. Джейсон крикнул в отчаянии. — Тим, подожди! — Стой! — выкрикнул Дик приказ. Но никто не последовал за ним. Никому из них не было дела. Раны Тима, его шаткая походка, трясущиеся руки — они могли справиться с ним с лёгкостью. У них была сила, у них было оружие. Они были друг у друга. Он отбросил боль в сторону, заставляя себя идти вперёд, ощущая горечь кофе, чувствуя, как она прожигает горло. Его тело кричало, но разум был остр как никогда. Он найдёт ответы. Он всегда их находил. Даже когда весь мир отвернулся от него.