Проклятие Чёрного Графа

- Не бойся, милая, больно не будет, - произнёс он тихим, бархатным голосом, который так приятно обволакивал всё её существо. В вагончике царил полумрак, свет луны не проникал сквозь плотно задвинутые шторы, и помещение озаряли лишь свечи в дорогих золотых канделябрах. В тусклом неровном свете свечей он казался таким притягивающим и привлекательным, какая-то невидимая сила исходила из него, манила к нему любого, кто находился рядом, заставляла бездумно подчиниться его воле. - Я не волнуюсь, - тихо ответила девушка, делая несколько шагов в сторону мужчины. - Правда? – в свете висевшей на стене газовой лампы, отливающей зелёным, его глаза матово заблестели. - Да, - она расстегнула застёжку плаща, и он грудой ткани упал на ковёр у ног девушки. - Ну что ж… - на тонких, аристократичных губах графа де Бёра заиграла едва уловимая усмешка. – Не волнуешься… - голос его вдруг стал ниже, отчего у девушки всё внутри перевернулось, и она рвано, неровно втянула воздух, пытаясь вздохнуть. – И не боишься? - Нет, - онемевшими губами прошептала она, наблюдая за ним, как кролик за лисой, когда чёрная тень скользнула ближе к ней. - Ну что ж… - снова повторил мужчина и подошёл вплотную к девушке. Длинными тонкими пальцами, которые в почти полной темноте казались белыми, он потянулся к застёжке платья и изящными движениями расстегнул верхние пуговицы. Из-под ткани показались фарфоровые, словно выточенные из слоновой кости, ключицы. Глаза графа загорелись внутренним тёмным огнём, и девушка, ободрённая его реакцией, поднесла руку к корсету и одним движением расстегнула его, дёрнув за атласный бантик. Мужчина вкрадчиво, осторожно, но решительно, скользнул рукой к её талии, приобнял девушку и притянул к себе. Тихо и горячо зашептал ей что-то на ухо, и его обжигающий шёпот разжигал в девушке огонь. Никто, никто из всех её знакомых, соседей, никто из всех горожан и не слышал таких слов, не то, что не говорил! Этот граф такой необычный, притягательный, волшебный, таинственный, изящный, аристократичный, совершенно непохожий на Тобби, Бобов и Питов… Мужчина говорил вкрадчиво, страстно, и Зизи, слушавшая всё это с замиранием сердца, не дыша, чувствовала себя в забытьи. Где-то в глубине комнаты горели благовония, и от их сладкого запаха, который мешался с горьковатым одеколоном графа, у неё кружилась голова. Всё смешалось – его горячее дыхание, душная комната, воспоминания о прогулке, которая предшествовала этому вечеру. На неё словно нашло что-то - наваждение, чары, сумасшествие, - и когда Ричард де Бёр поцеловал её, девушка почти не почувствовала губ мужчины, но отдалась ему полностью. Он целовал и целовал её, а Зизи оставила всё на его усмотрение. Он мог делать с ней всё, что хотел, и целовал её жарко, умело, напористо, его холодные руки скользили по её оголённой спине и длинные пальцы путались в её густых пшеничных волосах. Девушка же вцепилась в его сильные широкие плечи как в опору и спасение, у ноги у неё тряслись, а дышать становилось всё труднее. Она была так поглощена порывом страсти, волшебным моментом, который мог скоро кончится, которым надо было успеть насладиться, взять, забрать, сохранить, что не заметила, как рука графа исчезла с её головы. Второй он всё ещё придерживал девушку под спину и продолжал говорить красивые, длинные фразы, которые она почти не понимала, но которые ей очень нравились. Они звучали так полно и чудесно, словно были заклинаниями. Граф незаметно для Зизи потянулся и взял со стола какой-то странный небольшой предмет. Так же незаметно сжал его в согнутой у живота девушки руке, а когда тот нагрелся и засветился призрачно-зелёным светом, Ричард де Бёр сделал резкое движение, такое неожиданное, что Зизи даже не поняла, что происходит, и в следующий момент странный предмет уже касался её груди в районе сердца и жёг её адским огнём. Она не успела ни вскрикнуть, ни застонать от боли, её глаза, мгновение назад горевшие счастливым, лихорадочным блеском, остекленели, и теперь смотрели сквозь мужчину, словно мёртвые, Через пару секунд Чёрный Ловелас резко, не без изящества отдёрнул в сторону правую руку, и безжизненное тело Зизи с грохотом упало на пол в вихре золотых волос. Она казалась такой кукольной в этом своём белом платье, с копной золотистых кудрей, упавшая изящно, словно живая, фарфоровые ручки её согнулись так красиво и невероятно прелестно смотрелись на тёмном полу. Однако граф не почувствовал ничего – ни восхищения, ни сожаления. В правой руке де Бёр сжимал горячее сердце девушки. Ещё бьющееся сердце. Он сделал два быстрых, стремительных шага, не постыдившись переступить через мёртвое тело, и подошёл к столу, на котором вперемежку ворохом валялись пергаменты, книги и инструменты. Из кучи хлама он выудил на свет прозрачный сосуд, взмахнул пальцами левой руки, наполнив его чистой водой, и сунул туда сердце. Не глядя, засыпал за ним вслед бело-красный порошок, затем взял с края стола жутковатый инструмент, своим видом напоминавший ножницы, выудил тонкими пальцами мокрое сердце и быстрым, хладнокровным движением разрезал его на две идеально ровные половинки. В дверь постучали и, прежде чем граф разрешил войти, и в вагончик ввалился толстяк, работающий у них кучером. - Ваше высочество, зрители собрались! – с одышкой произнёс он и повис на двери, замерев от удивления. Он потерял дар речи от вида, который ему открылся. Переведя взгляд с зеленоватой дыры на груди девушки на графа с окровавленными руками, мужчина задрожал всем телом и попытался слиться со стеной. - Не стоило тебе этого видеть, - мягко сказал граф, будто бы даже жалея о том, что ему предстоит сделать. Он по-змеиному тихо пошёл к толстяку. - Честное слово, я никому не скажу! – тот заорал от страха и вцепился ещё сильнее в ручку двери. – Честное! Слово! Я….я никому! Никому не скажу! Я! Вашвысочество, я..!! - Конечно, не скажешь, - вкрадчиво прошептал граф. – Ты уже никому ничего не скажешь, - он вынул из кармана изящный нож с ручкой из слоновой кости и быстрым движением вонзил его в шею мужчины, второй рукой зажав ему рот. Глухо вскрикнув и схватившись за рану, из которой фонтаном хлестала кровь, кучер упал на пол рядом с девушкой. Граф брезгливо поморщился, дожидаясь, пока толстяк перестанет хрипеть. Морщась, Ричард де Бёр вытер нож идеально белым кружевным платком и вернулся к столу. Сердце, оставленное на салфетке, уже покрылось бурой коркой, придя в негодность. Издав досадливый звук, граф сгрёб половинки и, подойдя к золотой клетке, прятавшейся в углу, небрежно кинул их чёрному ворону, обитавшему в его фургоне с незапамятных времён. - Ешь, Бальтазар, ешь и набирайся сил. Ночь нам предстоит нелёгкая. Накинув на шею чёрный шёлковый платок и завязав его изящным узлом, граф стремительно сбежал по ступенькам, не забыв при этом закрыть дверей вагончика на ключ. Он пересёк лагерь, минуя фургоны труппы и костёр, у которого дежурный повар уже готовил ужин, и вошёл в шатёр с чёрного входа. Зрители встретили его восторженными рукоплесканиями, и он предстал перед ними – высокий, худой, прямой и стройный, во всём чёрном, в ослепительном свете фонарей, свечей, рожков, под весёлую, торжественную, аляповатую музыку, от которой у него самого уши скребло, но он знал, что горожанам понравится такая безвкусица. Граф театральным жестом раскинул руки в стороны и ослепительно, хоть и наиграно улыбнулся. Публика взревела, захлёбываясь от восхищения. Он смотрел на них из-под полы своей чёрной шляпы колючими, бесчувственными глазами, и они не замечали выражения его лица, ничего, кроме ослепительно-белой улыбки. - Дорогие зрители! Уважаемая публика! – начал граф негромко, и тут же шум и гам стих, горожане перестали галдеть. Ни единого шороха платья, ни единого всхлипа или чиха. Они все замерли, как мыши перед коброй, внимая его словам, заглядывая ему в рот. – Рад приветствовать вас в нашем скромном театре-шапито. Сегодняшним прекрасным и обворожительным летним вечером наша талантливая труппа покажет вам спектакль под названием «Сон в летнюю ночь»! Он сделал лёгкий взмах пальцами, и зрители поняли, что нужно делать. Ряды скамеек вновь взорвались аплодисментами, теперь люди захлопали в ладоши с ещё большим воодушевлением. Ответив изящный поклон, граф скрылся за разлетающимися от лёгкого ветерка кулисами. Как только он исчез с публики, на его лице появилась презрительная, уродливая усмешка. Актёры уже начали играть, и восторг зрителей просачивался сквозь плотные тканевые пологи. Идиоты, готовые визжать от любой диковинки. Дураки, которые воображают себе, что где-то там и правда бывает такая жизнь, как они читают в романах и смотрят в дешёвеньких театрах. Набитые дурни и сытые невежи, живущие настолько размеренной жизнью, что тоска берёт. Витают в радужных облаках и строят замки из хрусталя. Красивые губы графа искривились ещё сильнее. Он сел за столик с зеркалом, у которого обычно прихорашивались артистки перед выходом на сцену. За кулисами уже вовсю шёл спектакль. Мужчина издал усталый звук и потёр виски, склонившись над деревянной столешницей. - Сэр, - к нему подскочил режиссёр. – Вам плохо? - Я в порядке, Мартин, - процедил он сквозь зубы и сжал тонкие пальцы. Мартин от греха подальше удалился. Подошёл к кулисам и в щёлочку стал наблюдать за тем, как играют его подопечные. Вздохнув, граф стремительно поднялся и вышел из шатра на свежий воздух. Ночь уже вступала в свои права, и холодное покрывало тумана укутало пустырь у пригорода отчуждёнными объятиями. Граф выдохнул маленькое облачко пара изо рта и, натянув на длинные пальцы кожаные чёрные перчатки и подняв ворот камзола, ушёл прогуляться. До конца спектакля его не хватятся, однако потом ему всё же придётся вернуться и снова кланяться и кланяться всем этим людишкам, и улыбаться, ослепительно, снисходительно улыбаться. Он шёл быстрым, чётко отмеренным шагом, быстро приближаясь к городу. Пока ночь и многие жители спят, надо поискать колдовские лавки. Травы и препараты у него закончились, надо было пополнить запасы. Граф питал некоторые надежды на то, что в этой захолустной провинции, среди запуганных королём жителей-кроликов есть ещё настоящие люди, которые бы не боялись закона и торговали запрещёнными средствами. Именно такую контрабандную лавку он искал. Конечно же, подобное заведение должно находиться далеко от центра, в одном из бедных районов, среди грязи и шума, где точно никто не заметит. Одной чернухой больше, одной меньше – из-за вони солдаты и не сунутся в такой двор. Натянув на нос шарф, чтобы зловонный запах не доносился до его тонкого обоняния, граф шагнул в тёмный, не освящённый ни одним фонарём переулок. И тут же наткнулся на человека, идущего прямо от кабака, который шумел неподалёку. Столкновение было столь неожиданным, что граф на секунду растерялся и лишь шагнул в сторону, своим длинным плащом подняв в воздух пыль и сильный поток ветра. Приглядевшись, он заметил, что это девушка, однако та опомнилась от ступора и исчезла так стремительно, что мужчина решил её не догонять. На сегодня он уже исчерпал весь свой запас чар, он устал и ему хотелось поскорее купить всё необходимое и вернуться к себе в вагон, к мягкому глубокому креслу, книге и Бальтазару. Может быть, прежде пропустить стаканчик-другой виски в каком-нибудь мало-мальски приличном заведении. Если здесь таковые, конечно, имеются. Сбежав по ступенькам, он опустился на ярус ниже и медленно пошёл мимо полуподвальных лавчонок, внимательно вглядываясь в вывески и заглядывая в окна. По улице изредка проходили бедняки в оборванной одежде, они громко несдержанно смеялись и кричали что-то друг другу, не видя смысла в хороших манерах. Граф, морщась, юркнул в какую-то низенькую дверь, ища спасения от грязи, которой он не выносил. Лавка, в которой он очутился, потонула в полумраке душных дымов от благовоний, которых зажгли слишком много. Помещение было не маленьким, но казалось очень тесным из-за низкого потолка и многочисленных предметов непонятного происхождения и назначения – все стены, полочки, стулья, табуретки, лавки, стол и даже пол были увешены, уставлены, усеяны амулетами, подвесками, кольцами, медальонами, горшочками, книжками и остальной мелочью, которую всю описать будет просто невозможно. И всё это пестрело разными цветами, тихонько мелодично позвякивало, звенело. В каком-то из углов, казалось, собралась целая армия музыкальных шкатулок – старинные песенки и лёгкие мелодии перебивали друг друга, сливаясь в единую какофонию звона колокольчиков. Звуков было столько, что граф поспешил покинуть экзотичную лавку, добраться до двери было не так-то просто – лежащие на полу предметы усложняли задачу. Он уже взялся длинными тонкими пальцами за ручку и даже успел повернуть её, но тут из подсобки вышел хозяин лавки и окликнул посетителя. - Могу я вам что-нибудь предложить, сэр? Граф медленно обернулся и сквозь сжатые зубы процедил: - Нет, благодарю вас, милейший. - Ну как же! Я же просто уверен, что могу вам кое-что предложить! - Спасибо, но нет, - отрезал граф и снова попытался покинуть душное помещение. - Амулеты против сглаза и порчи, благовония, изгоняющие духов, кольца приносящие удачу…. – затараторил тот, неуклюже двигаясь прямо к графе через коробки, коробочки, лампы, свечи и подсвечники, расставленные по полу. -… всевидящий магический шар – всего за три золотые монеты! – книга заклинаний Пустоши, карты Таро любых форм, цветов и рисунков, драгоценные и полудрагоценные камни, лунные сосуды… - Я же сказал чётко – нет! – он яростно взмахнул прямыми чёрными волосами и вдруг так резко обернулся, что хозяин, напуганный, замер в шаге от мужчины. – Погодите, что вы только что сказали? - Я? А что я сказал?... Н-ничего такого особенного, у нас, знаете ли, лавка приличная, даже сертификат на торговлю имеется, сейчас покажу, покажу, если хотите. А чего мне бояться, я вам покажу, - хозяин магазинчика суетливо рылся по карманам, похлопывая себя по ляжкам. - Перестаньте, - холодно одёрнул его граф, и мужчина нелепо замер в полупоклоне. – Я спрашиваю ещё раз – что вы произнесли последним? Мне нужно знать. - Лунные сосуды, сэр, я сказал лунные сосуды, самые лучшие во всём графстве, не то, что в городе, нам их поставляют прямо от Разинутых скал, их там добывают, незаконно, конечно, контрабандой, поэтому так дорого… - он не обратил внимание на то, что сам выдал графу незавидное положение лавки, ведь если придут проверяющие, за одни только лунные сосуды можно будет сесть на десять лет. – Самые лучшие сосуды, - хозяин обернулся и маленькими шажками подошёл к ближайшему стоявшему у стены шкафу. – Да, сэр, лучшие лунные сосуды….вам большой, маленький, средний? Для каких целей? Есть разные формы, каждая для своих… - Я знаю, - снова холодно оборвал его граф и одним шагом оказался за спиной у суетливого карлика, отчего тот покрылся холодным потом. Почему-то мужчине стало очень неуютно от такой близости посетителя. От него как будто веяло чёрным дымом с запахом гари, но это только кажется, конечно, его дурацкое воображение играет над ним всякие неудачные шутки, и именно сейчас, почему-то именно сейчас. Граф протянул руку над плечом хозяина и дотянулся до самого дальнего сосуда, ловко ухватив его длинными пальцами. - Мне нужен этот. Сколько возьмёшь? Хозяин засуетился. Такой дорогой и потому невостребованный товар у него брали редко, а посетитель, видно, человек не бедный, так что содрать с него можно втридорога… - Я спрашиваю, сколько это стоит, - раздражённо произнёс граф, взбешённый молчанием. - Тридцать секюр, - быстро выпалил хозяин и даже зажмурился, решив, что пощёчина будет справедливой платой. Но посетитель не заорал «Сколько??!!!», не затопал ногами, не встряхнул его, не начал торговаться , он держался спокойно и надменно. Кивнув, скользнул рукой в карман камзола, выудил оттуда кошелёк и невозмутимо выложил на стол столько, сколько попросил хозяин. Потом ушёл так же неожиданно, как и появился, унеся с собой лунный сосуд. Хозяин опасливо открыл сначала один глаз, потом второй. Кинулся к стойке и, увидев деньги, удивлённо ахнул. Он приложил пальцы ко рту и обернулся в сторону двери. Эх, жаль уже ушёл! Можно было бы ему ещё что-нибудь всучить, выручил бы за вечер столько, сколько порой и за год не получишь… Тем временем Чёрный Граф стремительно взбежал по ступенькам, возвращаясь на основной уличный ярус. На ходу он спрятал приобретённый сосуд в складках чёрного плаща. На стакан-другой в кабаке времени уже не оставалось – вот-вот закончится представление, ему надо быть рядом с труппой. Ещё быстрее, чем покинул, он приблизился к шатру, и так же, через задний ход, попал за кулисы. Спектакль ещё шёл, но по звукам и голосам, доносившемся со сцены, граф понял, что концовка близка. В ожидании он встал, сложив руки за спиной, прямой и стройный, словно оловянный солдатик. Но вот послышались последние, завершающие слова, звонкая, поражённая, восторженная тишина, а затем шквал, волна, ураган аплодисментов, таких сильных и душевных, что даже края кулис заколыхались. Граф ещё раз криво, презрительно ухмыльнулся, прежде чем выйти к зрителям, ослепив их очередной порцией фальшивой улыбки. Шаг – и он снова в свете софитов, слепящих его и радующих зрителей. Шаг – и снова он в море звуков обожания и благодарностей. Шаг – и он снова директор театра, Ричард де Бёр.