О звездах и призраках

Итак, его звали Эрик. Адара все пыталась понять, почему он решил назвать ей имя, если так ревностно охранял тайну личности и никому не показывался на глаза. «Странно, — думала она утром, — чем я заслужила такое доверие?» Тем ли, что пообещала не лезть в его тайны? Или у него были какие-то неведомые понятия о справедливости, поэтому, узнав ее имя, он назвал свое? Все в этой Опере казалось странным, но больше всего выбивалось существование Эрика. Кем он был? Почему прятался? И как, во имя Мерлина, Адара умудрилась вляпаться в эту мутную историю? Хотя Адара больше не чувствовала на себе пристальный взгляд, Эрик не оставлял ее в покое весь день: она думала о нем, перешивая тунику и поправляя вышивку на бюсте; представляла, как он мог бы выглядеть, пока обедала в забегаловке напротив. И вечером, оставшись в комнатке и слушая перекличку птиц за окном, Адара вытащила потрепанный блокнот из старого саквояжа. Любопытство мучило ее навязчиво, как зубная боль, но никакого лекарства от этого недуга еще не придумали. И она могла только гадать, кто такой Эрик, зачем он прятался в Опере и как выглядел. Пергаментные листы были заполнены рисунками: где-то миниатюры, где-то едва начатые наброски, но иногда попадались и более законченные картины. Адара редко рисовала: за семь лет блокнот едва ли заполнился на половину. Каждое ее умение было выпестовано отцом, и, даже беря в руки перо, Адара чувствовала ледяное прикосновение смерти. Но, пожалуй, рисовать ей действительно нравилось — и против воли она была благодарна отцу за этот навык. Она задержала перо над листом, и с кончика сорвалась капля чернил, тут же расплываясь неаккуратной кляксой по пергаменту. И Адара, не размышляя ни секунды, провела неровную линию, точно обрисовывала силуэт. Она не знала, как выглядел Эрик, могла только представить, и на бумаге постепенно начала проступать высокая сутулая фигура, повернутая к ней спиной. Лицо Адара рисовать не стала — слишком живая деталь, и ей не хотелось выдумывать человека, которого не существовало. К тому же, казалось правильным, что Эрик отворачивался на бумаге так же, как и в реальности. Парой штрихов Адара обозначила руки, худые, с острыми локтями, и длинные ноги, застывшие в шаге. Голова была опущена, и из воротника рубашки торчала длинная шея с выпирающими позвонками. Адара добавила теней, почти полностью заштриховывая силуэт, и размашисто подписала: «Эрик». И отложила блокнот на тумбочку, давая чернилам высохнуть. Набросок вышел сырой и смазанный, местами даже кривоватый, но так ей больше нравилось — неуверенные, а где-то чересчур резкие линии передавали ее смятение лучше любых слов. Она вдруг подалась вперед и провела пальцем по пергаменту, смазывая чернила еще больше, делая силуэт почти призрачным. Но все же интересно, как он на самом деле выглядел? «Наверное, я никогда этого не узнаю», — подумала Адара. Отчего-то горечь разочарования неприятно кольнула ей грудь. Ее разбудил легкий хлопок двери. Адара вскочила с кровати, точно ужаленная, и заозиралась, не до конца понимая, что произошло. Потом спрыгнула с кровати и бросилась к двери. Заперто. Она побежала к окну, но и там задвижка была крепко закрыта, не давая прохладе раннего утра проникнуть в комнату. Никто не мог войти, так? Адара прислушалась: на улице щебетали ранние утренние пташки, метла скребла по брусчатке, и где-то в коридоре ходили люди. Все, как обычно. Она села на подоконник, повернула замок и распахнула окно. Дерево заскрипело, задрожали стекла, и Адара полной грудью вдохнула утренний запах: сладость цветов, дым и дорожную пыль. — Все хорошо, — сказала она тихо. — Тебе просто приснилось. Машинально она бросила взгляд на тумбочку: свеча давно оплыла и погасла, блокнот лежал у края, перо рядом. Стоп. Она не закрывала блокнот. Сердце будто подскочило к самому горлу, и Адара спрыгнула с подоконника. Распахнула блокнот и быстро пролистала его до вчерашнего наброска. Под ее надписью знакомым острым почерком было выведено: «Я не настолько худой». Адара провела пальцем по буквам, смазывая чернила. — Значит, не приснилось, — пробормотала она. И несмело улыбнулась.

***

Адара сдержала слово и больше не искала Эрика. Он сам начал приходить. Чаще всего молча, не выдавая себя ни шорохом, ни звуком, но Адара ощущала его неуловимое присутствие: за работой чужой взгляд щекотал ей затылок, в пустых коридорах воздух казался немного тяжелее, будто оседая на коже изморосью; а в комнате стоял почти незаметный травянистый запах. И, может Адара все это выдумывала, но, зная, что Эрик рядом, засыпать стало легче. В один из вечеров, слишком пасмурный для прогулки, Адара сидела на подоконнике с потрепанным экземпляром Джейн Эйр. Раньше она не была особой поклонницей чтения — в библиотеке Блэков хранились книги только о магии; но за семь лет маггловской жизни Адара обнаружила, что чужие выдумки могут успокаивать не хуже зелий. Джейн Эйр она читала уже в пятый раз. Ей нравилась сильная и принципиальная Джейн, нравилось, что она выбрала то, что правильно, даже если это приносило огромную боль. Наверное, Адара хотела бы стать такой же — но тени, живущие в голове, каждый раз напоминали, что шанс она упустила давным-давно. — Джейн Эйр? Стоило голосу прозвучать в тишине ее маленькой комнатки, и воздух, казалось, сгустился настолько, что касался оголенной кожи предплечий. Адара подняла голову и огляделась, прищурившись. — Да, Джейн Эйр, — ответила она. — Привет, кстати. Эрик фыркнул. А она пыталась понять, где же он прятался. Может, в шкафу? Адара спрыгнула с подоконника и распахнула створки шкафа с едва заметным скрипом — пусто. Кровать? Нет, оттуда вряд ли видно обложку. Но на всякий случай Адара заглянула и под кровать — там оказались только клочки пыли и пара ее волос. — Ты меня не найдешь, Адара, — Эрик неловко, будто с непривычки, расмеялся. — Я могла бы. Но мои методы, увы, недоступны. Приходится довольствоваться маггловскими… Мерлиновы панталоны, опять! Она опять проговорилась! Что с ней такое творилось? За семь лет Адара ловила себя на оговорках только в первые месяцы, когда даже самые простые маггловские вещи казались непривычными и неудобными. Но с Эриком вся ее защита, казалось, слетала. Почему? Может, он каким-то образом влиял на нее так, что Адара не могла почувствовать, и она, расслабляясь, выдавала ему секреты? — И что же это за методы? Адара открыла рот — и тут же закрыла, уставившись в стену. Легкое ощущение расслабленности, будто она выпила бокал шампанского, теплом разлилось по венам. Эрик влиял на нее. Но как? В мозгу прокручивались предположения одно нелепее другого. Может, он был вамиром и воздействовал на нее ментально? Нет, для этого нужен зрительный контакт. Тогда сирена? Но Адара никогда не слышала о сиренах-мужчинах. — Как ты это делаешь? — спросила она. — Делаю что? Адара нахмурилась и резко опустилась на кровать. Пружины неприятно скрипнули. — Ты как-то влияешь на меня. Как? Она затаила дыхание, ожидая ответ. — Не скажу. Но, — добавил Эрик поспешно, — обещаю, что больше не буду так делать. Тебе нечего бояться. — Спасибо Мерлину за маленькие милости, — недовольно пробормотала Адара. Ей почудился легкий смешок, и она сама невольно улыбнулась. И вернулась к книге. Джейн как раз попала в пансион, оставила позади отвратительную «тетушку». Но она еще не знала, что попала в место куда мрачнее и жестче. И это каждый раз наталкивало Адару на одну мысль: что, если бы она смогла вырваться в Хогвартс? Как бы изменилась ее жизнь? Наверное, у нее появились бы хоть какие-то друзья и немного нормальности. Но размышления эти были горькими и бесполезными — она не попала в Хогвартс, и не смогла бы, потому что ее отцом был Сигнус Блэк, и никто иной. Так к чему мечтать о том, что уже никогда не сбудется? — И все-таки, почему Джейн Эйр? Казалось, Эрик заглядывал ей через плечо, и ощущение было таким ярким, что Адара обернулась — но за спиной только стена. — А почему нет? Он возмущенно втянул воздух. — Это же невозможно! Сирота-гувернантка без гроша за душой влюбляет в себя богатого дворянина, но бросает его и сбегает! Опять же без гроша! И спасена натурально чудом. Эрик помолчал немного и добавил с мрачной язвительностью: — Еще можно поверить в начало романа. В конце концов, мезальянсы случаются. Но потом она случайно находит родственников и становится богатой наследницей! В реальности она бы умерла в пустоши от голода или воспаления легких. — Но это же сказка! — возразила Адара. — Сказка, в которой после трудностей Джейн получила свою награду и смогла остаться с любимым. Мне кажется, это довольно романтично. — О да, слепой калека — это очень романтично. Эрик насмехался, но на последних словах его голос болезненно дрогнул. Адара отложила книгу на тумбочку и вздохнула. — Джейн любит его, а это главное, — сказала она тихо, почти шепотом. — По крайней мере, я верю, что это главное. — Глупая и бесполезная вера! Любовь ничего не решает! Эрику это известно лучше прочих… Он вдруг замолчал. В тишине комнатки повисло странное напряжение, и Адара почувствовала себя неуютно, будто случайно стала свидетельницей семейного скандала или чужой истерики. Не зная, что делать, она повернулась к стене. Казалось, за кирпичной кладкой кто-то тяжело дышал, но, приложив ухо, Адара услышала только шум собственной крови. Почему он всегда уходил, свалив на нее груз непонятных эмоций? Адара взглянула на потрепанную обложку, но читать расхотелось. Ей все чудился возглас Эрика, наполненный затаенной, не прожитой болью, и даже закрыв глаза, она не могла успокоиться и все вертелась в кровати. Откуда такая боль? По этой ли причине он прятался от людей? Вопросам, кажется, суждено было остаться без ответа, и Адару одновременно съедали злость и горькое сочувствие. А на утро она нашла на тумбочке записку. Клочок бумаги был немного влажным, красные чернила блестели в лучах солнца, и буквы, казалось, светились изнутри. «Эрик был груб. Эрик извиняется». Адара осторожно разгладила записку и, глядя на ровный ряд острых букв, сказала: — Все в порядке. Но в следующий раз лучше извинись лично. Может, ей показалось, но за стеной раздался легкий выдох. Больше не донеслось ни звука, ни шороха, и все-таки, пряча записку в страницах Джейн Эйр, Адара чувствовала затылком внимательный взгляд.

***

К новому сезону активно готовились все обитатели Оперы, но особенно артисты — ставили «Ганнибала». Мари, у которой подруги были, казалось, везде, с восторгом рассказывала, что декораторы готовили огромных слонов, и мечтала увидеть новую оперу из зала, а не за кулисами. Но пока они довольствовались репетициями — и не пропускали не одной. Был ли в этом замешан солист, высокий чернобровый итальянец, доподлинно неизвестно, но Адара предполагала — и готова была ставить на это, — что не просто так Мари ходила в лучших платьях, а Луиза изменяла обычной строгой прическе, выбирая фривольные завитые локоны. Адара предпочитала свободное время проводить вне Оперы: ловила уходящее летнее тепло, гуляла по паркам, вдыхая сладость георгинов, свежесть хризантем и гортензий; и сидела на набережной Сены, глядя на уличных художников. Летний Париж Адаре нравился. Но сплетни ей были не чужды, как и любой молодой женщине, поэтому, когда Мари и Луиза вернулись с репетиции Ганнибала раньше обычного, Адара не выдержала и поинтересовалась, в чем дело. Мари только качала головой и восклицала: «Кошмар! Кошмар!» — Репетицию отменили, — пояснила Луиза, гладя подругу по плечам. — Почему? — Декорация упала. Чуть не зашибла Карлотту. Она отказалась выступать и убежала. — Просто кошмар! — добавила Мари, сорвавшись на истеричную нотку. Адара покачала головой и отложила работу. — И что теперь? Отменят? Луиза только плечами пожала. — Понятия не имею. Директора в ярости, ищут замену, но ты сама знаешь нашу Карлотту… Адара знала: Карлотта была итальянкой, натурой страстной и в чем-то истеричной. На ее дилетантский слух пела неплохо, но сама Карлотта считала себя гениальной певицей. И не допускала конкуренток. — Это все Призрак! — вмешалась Мари, вытирая глаза ажурным платочком. — Ему никогда не нравилась Карлотта. Луиза тяжело вздохнула и покачала головой. — Декорация могла быть плохо закреплена, — возразила Адара, но не очень-то искренне. Вспоминая слухи, ходившие по Опере, она бы не удивилась, если это и впрямь Эрик уронил декорацию. Правда, зачем ему? Может, Карлотта и фальшивила иногда, но он мирился с ее присутствием как минимум год, а может и больше — Адара понятия не имела, когда он появился в Опере. И вдруг зачем-то уронил на нее декорацию за пару недель до премьеры! Нелогичность выводила ее из себя, беспокоила словно зуд в месте, до которого не дотянуться. Но через пару дней объявили, что новой солисткой будет Кристина Даэ, и недостающее звено с щелчком встало на место. Глядя на сияющее и одновременно взволнованное лицо Кристины, Адара чувствовала себя так, будто зашла на чужой праздник: вроде ее никто не выгонял, но она явно была лишней. Потому что у нее было то, чего не было больше ни у кого в Опере — знание. Адара знала, кто был учителем Кристины, и невольный страх, точно обскур, затянул ее душу. Нет, не страх даже — скорее опасение и смятение. В Опере творились мрачные вещи, но сейчас и Адара стала невольной свидетельницей — и не понимала, что делать. Эрик сказал, что ей нечего бояться. И, может быть, не врал. Ему не было резона как-то вредить ей: Адара не собиралась лезть на сцену, не пыталась его найти, никак ему не угрожала. Но могла ли она точно сказать, что опасности нет? Что, если Эрик сочтет ее угрозой для Кристины? Беспокойство овладело ей. Адара не боялась за себя, как бы глупо это ни было: хотелось верить, что человек, вернувший ей деньги, оставивший знак, что существует, не станет вредить. Но она не понимала, а непонятные вещи всегда несли опасность. Поэтому ночью Адара пришла в зрительский зал и долго рассматривала еще не замазанные царапины на сцене. Декорация упала рядом с Карлоттой… Адара провела пальцами по доске, прослеживая длинную неровную борозду. Почему не на Карлотту? Не хотел убить? Или побоялся? Из-за кулис донесся шорох, как будто крыса пробежала. Адара подняла голову — и два желтых огня, точно от свечи, уставились на нее из тени."У Призрака глаза горят пламенем», — вспомнила она. И замерла, боясь даже вздохнуть — это был Эрик. Она смотрела в его глаза, не моргая, пыталась разглядеть хоть что-то еще — хотя бы силуэт. Но были только эти глаза, горящие, желтые, как у пантеры — и Адара не могла сдвинуться с места. Взгляд Эрика приковывал ее к месту, он был пристальным, изучающим, даже немного настороженным, и где-то в глубине, почти невидимая за пламенем, пряталась уязвимость. А может, Адара просто сама себя в этом убеждала. — Почему ты пришел? — прошептала она, едва размыкая пересохшие губы. Огни на миг пропали, как если бы Эрик моргнул от неожиданности. Адара услышала мягкий вздох. — Почему пришла ты? Адара покачала головой, потерянно глядя в его глаза. — Не знаю. — Я тоже. Они оба замолчали, и в тишине повисли все неозвученные вопросы и такие же неозвученные ответы. В горящих огнем глазах тенью клубилось что-то, чему Адара не могла дать название. Было это волнение? Или боль? Может, она себя просто обманывала? Адара невольно шагнула вперед, сама не зная, что хотела сделать: схватить его, остановить, или просто дотронуться? На секунду показалось, что Эрик двинулся навстречу: она слышала шорох одежды, легкий стук каблуков по доскам сцены. А потом моргнула — и глаза Эрика исчезли. Она осталась на пустой сцене, актриса и зритель в одном лице, и сердце колотилось в груди заполошно, как после стремительной погони. Эрик ушел. Опять. Она села прямо на сцене, уставившись на высокий потолок. Может быть, забыть это все? Никто не умер, даже не пострадал, и Адара могла сделать вид, что все в порядке. Все эти оперные дела ее не касались, она была швеей, незаметной, делающей свое маленькое дело каждый день, — и хотела оставаться в таком положении подольше. Но правда ли Адара могла просто отвернуться? Призрак — нет, Эрик — был опасен. И Адара знала. Но все равно тянулась к нему — будто поле долгих лет обрела кого-то близкого. Она не могла забыть, что он прогнал ее одиночество, помог ей, открылся так, как не открывался никому. И он не сказал, зачем уронил декорацию. «Значит, я спрошу в следующий раз», — решила Адара. И вот тогда она будет знать, что делать. Хотя, кажется, решение уже было принято.