Хороший муж. Римские будни.

Неделя прошла как в тумане. Драко не видел Гермиону после той субботы. Ни разу. Даже в кошмарах — а они снились ему каждую ночь — он видел не её лицо, а пустое место на крыльце Поттеров, где она стояла секунду назад, и собственные руки, сжимающие лопатку для переворачивания мяса. Он не говорил о ней ни с кем. Гарри молчал — потому что, наверное, не знал, что сказать. Джинни один раз позвонила, спросила «как ты?», Драко ответил «нормально», и они оба поняли, что это ложь. Джинни вздохнула и сменила тему на Рим. — Я всё спланировала, — сказала она тем особенным тоном, который не терпел возражений. — Три недели. Мы уезжаем в следующие выходные. Гарри взял отпуск — авроры чуть не упали в обморок, но он сказал, что это вопрос жизни и смерти. Я, конечно, не уточнила, что смерть его ожидает от меня, если он не согласится. — Три недели? — переспросил Драко. — Мы говорили о десяти днях. — Ты говорил о десяти днях. Я всегда планировала три недели. — Джинни хмыкнула. — Тео и Блейз присоединятся к нам через неделю после нашего приезда. У них как раз заканчиваются дела с новой линией зелий. Блейз сказал, что они дико устали и что Рим — это именно то, что им нужно. Тео, конечно, ворчал, но Блейз, кажется, его уже уговорил. — Тео всегда ворчит. — Это часть его очарования. Драко слушал и не верил. Три недели в Риме. Городе, где живёт она. Три недели он будет ходить по тем же улицам, дышать тем же воздухом, ужинать в ресторане, возможно, в том же ресторане , где она работает. Если она вообще до сих пор работает в ресторане. Если она вообще до сих пор в Риме. «Не ищи меня», — написала она тогда. Но она же пришла к Поттерам. Она знала, что он там будет. Знала — и пришла. Зачем? Чтобы убедиться, что он жив? Чтобы доказать себе, что она больше не чувствует ничего? Или чтобы он увидел её и понял, что она всё ещё существует, всё ещё дышит, всё ещё…? Он отогнал эти мысли. Они не вели ни к чему, кроме бессонницы и тяжёлой головы по утрам. Этим вечером, Скорпиус стоял в прихожей Малфой-мэнора с рюкзаком за спиной и смотрел на отца снизу вверх с выражением, которое одновременно разрывало сердце и вызывало улыбку. — Папа, а почему я не могу остаться дома? — спросил он, хотя ответ знал заранее. Взрослые всегда говорили «потому что надо», когда не хотели объяснять правду. — Потому что у нас с мамой будет взрослый разговор, — сказал Драко, завязывая шнурки на кроссовках сына — маггловские, Скорпиус их обожал за то, что они светились в темноте. — А взрослые разговоры — это очень скучно. Ты умрёшь со скуки. — Я никогда не умирал со скуки. — Первый раз всё может случиться. — Драко выпрямился и положил руку на плечо сына. — У Поттеров тебе будет веселее. Лили, наверное, уже придумала новую игру. Говорят, у них в саду поселился дракон. — Драконы не селятся в садах, — серьёзно заметил Скорпиус. — Им нужно пространство. И огонь. И горы. Папа, ты сам мне это рассказывал. — Это был магический дракон. Очень маленький. Помещается в цветочном горшке. Скорпиус посмотрел на отца долгим, подозрительным взглядом, в котором читалось: «Я знаю, что ты врёшь, но ты мой папа, поэтому я сделаю вид, что поверил». Эта способность — прощать ему ложь — делала Драко одновременно гордым и виноватым. — Ладно, — сказал Скорпиус. — Я поеду. Но только потому, что Лили обещала показать мне свою новую коллекцию камушков. Она собирает их в саду и говорит, что это драконьи яйца. — Лили очень умная девочка. — Она говорит, что это я умный. А она красивая. — Скорпиус покраснел до кончиков ушей и уставился в пол. — Папа, а можно я… можно я подарю ей что-нибудь? У меня есть шоколадная лягушка, я её не съел. — Конечно, — сказал Драко, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. — Подари. Только смотри, чтобы Гарри не увидел. А то у него опять сердце прихватит. — Дядя Гарри всегда хватается за сердце, когда я рядом, — задумчиво сказал Скорпиус. — Он что, больной? — Нет. Он просто… — Драко запнулся, подбирая слова. — Он очень любит Лили. И боится, что она вырастет слишком быстро. — А ты боишься, что я вырасту быстро? — Я боюсь не того, что ты вырастешь. Я боюсь, что не успею научить тебя всему, что нужно. Скорпиус подошёл к отцу и обнял его за ноги. — Ты уже научил меня самому главному, папа, — сказал он в ткань брюк. — Ты научил меня быть добрым. Даже когда трудно. Драко не нашелся, что ответить. Он просто прижал сына к себе и закрыл глаза. В этой крошечной фигурке, пахнущей детским шампунем и шоколадом, было всё его будущее. Всё, ради чего он ещё пытался быть хорошим мужем и отцом. — Поехали, — сказал он, отстраняясь. — Джинни уже заждалась. Он взял сына за руку, сосредоточился на точке аппариции — гостиная Поттеров, левый угол, подальше от хрупких вещей — и они шагнули в темноту. Джинни встретила их на пороге с распростёртыми объятиями и видом человека, который сдался неизбежному. — Забирайте, — сказал Драко, подталкивая Скорпиуса вперёд. — Он обещал не рисовать на стенах. Но не обещал не учить Лили латыни. — Латыни? — переспросила Джинни с ужасом. — Базовые фразы. Скорпиус, покажи. — «Amat victoria curam», — гордо произнёс Скорпиус. — Победа любит старание. — Мы с Лили это говорили вчера, когда строили крепость из подушек, — вздохнула Джинни. — У неё теперь весь сад в латинских надписях мелом. Гарри в ярости. Он думал, она пишет заклинания. — Это образовательно, — заметил Драко. — Это кошмар, Малфой. Ты растишь маленького профессора. — Спасибо. — Это был не комплимент. Драко присел на корточки перед сыном и поправил воротник его куртки. — Слушай Джинни, — сказал он. — Не дерись с Лили. Не ешь слишком много сладкого. И если Гарри начнёт говорить про поцелуи в щёку и хвататься за сердце, сделай вид, что не понимаешь, о чём речь. — Как это — сделать вид? — Округли глаза и скажи «Что такое поцелуй?». Это его обезоружит. Скорпиус кивнул с видом ученика, запоминающего важное заклинание. — Я всё запомнил, папа. А ты… ты не будешь скучать? — Буду, — честно сказал Драко. — Очень. Но завтра я за тобой приеду, и мы пойдём завтракать в то место, где блины с кленовым сиропом. Договорились? — Договорились! Скорпиус чмокнул отца в щёку и скрылся в доме, где из глубины гостиной уже доносился радостный визг Лили: «Скорпиус! Ты принёс шоколадную лягушку?! Дядя Драко, вы лучшие!» Джинни стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на Драко с той особенной теплотой, которая появлялась у неё только в моменты редкой нежности. — Держись там, — сказала она. — И не убей друг друга. — Постараюсь, — ответил Драко. Он развернулся и аппарировал обратно в Малфой-мэнор. В прихожей всё ещё пахло сыном — шоколадом и детским шампунем. Драко постоял секунду, вдыхая этот запах, а потом пошёл в кабинет, где его уже ждала Астория. Разговор, которого он боялся пять лет, наконец начинался. Астория заметила, что что-то не так, ещё утром. Она стояла в дверях его кабинета, скрестив руки на груди, и смотрела на него тем взглядом, который Драко ненавидел больше всего — холодным, оценивающим, как будто она решала, стоит ли вообще тратить на него слова. — Ты сегодня странный, — сказала она. — Даже страннее, чем обычно. — У меня много работы, — ответил Драко, не поднимая глаз от пергамента, который он перечитывал в пятый раз, не понимая ни слова. — У тебя всегда много работы. Но обычно ты хотя бы делаешь вид, что меня слушаешь. Драко отложил пергамент и поднял голову. Астория выглядела уставшей — под глазами залегли тени, которые она даже не пыталась замаскировать, волосы были собраны в небрежный пучок. Она не красилась сегодня. Или красилась, но косметика уже стёрлась к вечеру. Драко вдруг остро понял, что не помнит, когда в последний раз видел её без макияжа. Может, год назад. Может, два. — Нам нужно поговорить, — сказал он. Астория усмехнулась — криво, безрадостно. — Зловещие слова. Обычно за ними следует что-то вроде «я встретил другую» или «я решил стать отшельником». Что на этот раз? — Я уезжаю в Рим. В следующие выходные. С Поттерами. Астория замерла. Её лицо не изменилось — ни один мускул не дрогнул — но Драко почувствовал, как воздух в комнате стал плотнее. Она смотрела на него долго, очень долго, и он не выдерживал этого взгляда, но заставлял себя не отводить глаз. — В Рим, — повторила она. Голос её был ровным, как ледяная гладь. — С Поттерами. Надолго? — На три недели. — Три недели. — Она кивнула, как будто услышала что-то ожидаемое. — И когда ты собирался мне об этом сказать? В аэропорту? Или уже оттуда, открыткой? — Я говорю сейчас. — За несколько дней до отъезда. Щедро. Астория сделала шаг в кабинет и закрыла за собой дверь. Драко напрягся — она редко закрывала двери. Это означало, что разговор будет серьёзным. — Ты едешь один? — Скорпиус со мной. — Скорпиус? — В её голосе впервые прорезалось что-то живое. Не гнев, нет — что-то похожее на страх. — Ты хочешь увезти моего сына в другую страну на три недели и даже не спросил меня? — Я спрашиваю сейчас. — Ты ставишь перед фактом, Драко. Это не одно и то же. Она села в кресло напротив его стола — прямо, с идеальной осанкой, как на приёме у лекаря, которому не доверяешь, но вынуждена терпеть. — Почему Рим? — спросила она. — Потому что дети хотят. Лили никогда не была в Италии. Скорпиус загорелся этой идеей. — Дети хотят, — эхом повторила Астория. — Дети хотят. А что хочешь ты, Драко? Ты хочешь в Рим? — Я хочу, чтобы Скорпиус был счастлив. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Они замолчали. Тишина была тяжёлой, как мантия, пропитанная водой. Драко смотрел на жену — на её сжатые губы, на побелевшие костяшки пальцев, которыми она вцепилась в подлокотники кресла — и чувствовал, что между ними происходит что-то важное. Что-то, что они оба откладывали слишком долго. — Я не поеду, — сказала Астория. — Я и не предлагал. Она вздрогнула — едва заметно, но Драко увидел. Её маска идеального спокойствия дала трещину. — Хочешь, чтобы я сказала «спасибо»? За то, что не приглашаешь жену в отпуск? — Я хочу, чтобы ты сказала правду, Астория. — Драко подался вперёд, опираясь локтями на стол. — Мы уже пять лет живём как соседи по комнате. Ты спишь на своей половине кровати, я — на своей. Мы разговариваем только о Скорпиусе и о светских мероприятиях. Я изменял тебе. Ты это знаешь. Ты простила — или сделала вид, что простила. Но ты никогда не говорила мне, чего хочешь ты. Чего ты хочешь на самом деле? Астория подняла на него глаза. В них была такая глубокая, выжженная усталость, что Драко на секунду стало страшно. — Я хочу, чтобы мой сын вырос в полноценной семье, — сказала она тихо. — Я хочу, чтобы мои родители не стыдились меня. Я хочу, чтобы газеты не писали о разводе Малфоев на первых полосах. Я хочу, чтобы я могла смотреть в зеркало и не видеть женщину, которую муж променял на… Она замолчала. Не договорила. Но Драко знал, кого она имела в виду. — На Грейнджер, — закончил он за неё. Астория не подтвердила и не опровергла. Она просто сидела, глядя в стену, и молчала. — Её не было в моей жизни пять лет, — сказал Драко. — Пять лет, Астория. И за это время мы с тобой не стали ближе. Это не из-за неё. Это из-за нас. — Может быть, — тихо сказала Астория. — А может быть, ты просто не умеешь любить. Не так, как нужно. Она встала. Её лицо снова стало маской — холодной, неприступной, идеальной. — Я не поеду в Рим, — повторила она. — Но и Скорпиуса я не отдам. Если ты хочешь увезти его — поезжай. Но знай: если с ним что-то случится, я никогда тебе этого не прощу. — С ним ничего не случится. — Ты не можешь этого гарантировать. — Я его отец. Я могу гарантировать, что буду защищать его ценой своей жизни. Это достаточно? Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, потом развернулась и вышла, не сказав ни слова. Дверь за ней закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Драко остался сидеть в кабинете, глядя на пустое кресло, и чувствовал, как внутри закипает то, что он пытался подавить все эти годы. Не гнев. Не боль. Горечь. Горечь от того, что они с Асторией когда-то могли быть счастливы — если бы он не был таким идиотом. Если бы не встретил Гермиону. Если бы не влюбился. Если бы мог забыть. Но он не мог. И они оба это знали. Они поругались ещё раз — уже ночью, в спальне, когда Драко попытался объяснить, почему для него важно, чтобы Скорпиус поехал. — Ты просто хочешь быть ближе к ней, — сказала Астория, не глядя на него. Она сидела на краю кровати, в шёлковой пижаме, и расчёсывала волосы перед зеркалом. Каждое движение было механическим, безжизненным. — Думаешь, я не знаю, что она в Риме? Думаешь, я не понимаю, зачем ты туда на самом деле едешь? — Я еду ради сына, — повторил Драко, чувствуя, как его голос становится твёрже, чем он хотел. — Ради сына. — Астория отложила расчёску и повернулась к нему. В её глазах блестели слёзы, которые она отказывалась ронять. — Ты едешь в город, где живёт женщина, с которой ты мне изменял. И ты хочешь, чтобы я поверила, что это ради нашего сына? — Это было пять лет назад. — Для тебя. Для меня это — каждое утро, Драко. Каждое утро я просыпаюсь и думаю: «Интересно, сегодня он вспомнит о ней или нет?» И ты всегда вспоминаешь. Я вижу это по твоим глазам. Даже когда ты смотришь на Скорпиуса, ты видишь её. Потому что он умный. Потому что он любит книги. Потому что он задаёт вопросы, на которые я не знаю ответов. — Астория… — Нет, дай мне закончить. — Она встала, и в её голосе впервые за пять лет прозвучала настоящая, живая боль. — Я знала, на что шла, когда выходила за тебя. Знала, что ты не любишь меня. Думала, что смогу это изменить. Думала, что если буду достаточно хорошей женой, достаточно красивой, достаточно умной — ты полюбишь меня. Но я не она. Я никогда не буду ею. И я устала пытаться. Драко молчал. Потому что нечего было сказать. Всё, что она говорила, было правдой. Жестокой, неудобной, но правдой. — Ты можешь ехать в свой Рим, — сказала Астория. — Можешь взять Скорпиуса. Можешь встретить её, переспать с ней, жениться на ней — делай что хочешь. Но не проси меня делать вид, что меня это не задевает. И не проси меня быть счастливой за тебя. Она взяла подушку и направилась к двери. — Астория. — Что? — Я не хочу тебя терять. Она замерла у двери, не оборачиваясь. Её плечи напряглись. — Ты уже потерял меня, Драко. — Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Ты потерял меня в тот момент, когда выбрал её. Всё остальное — только декорации. Дверь закрылась. Драко остался один в огромной спальне, которая с каждой минутой казалась всё больше и пустее. Он не пошёл за ней. Не потому, что не хотел. А потому, что не знал, что сказать. «Прости» было слишком мало. «Я люблю тебя» было ложью. «Давай начнём сначала» было бессмысленно — сначала не получится, когда между вами уже стоит призрак женщины, которая никогда не уйдёт. Он лёг на свою половину кровати, выключил свет и долго смотрел в потолок, пока за стеной не стихли всхлипы. Астория плакала. Он знал, что она плачет. Но не пошёл утешать. Потому что утешать её было бы ещё большим предательством, чем молчать. Драко почти не спал. Встал в шесть, побрился, выпил три чашки кофе подряд, чем вызвал беспокойство у эльфов, и в семь утра уже аппарировал в Годрикову впадину. Дом Поттеров встретил его неестественной тишиной. Ни музыки, ни детского крика, ни Гарри, орущего на мангал. Драко нахмурился, обошёл дом и заглянул в окно гостиной. Внутри было темно — шторы задёрнуты, свет не горит. Он постучал. Никто не ответил. — Поттер? — позвал он, открывая дверь, заклинание доверия всё ещё действовало. — Гарри? Джинни? Тишина. Только часы тикали на стене, отмеряя утро. Драко прошёл в гостиную и остановился на пороге, не веря своим глазам. Гостиная Поттеров напоминала поле битвы. Подушки были разбросаны по всему полу — одни на диване, другие под столом, третьи вообще висели на люстре — как? он не хотел знать. Одеяла свисали с кресел, как альпинистские верёвки. На ковре валялись рассыпанные драже «Берти Боттс», пустые стаканы из-под тыквенного сока, несколько книг, в том числе «История магии» в кожаном переплёте — Скорпиус, конечно, и один носок — детский, с вышитым львом — Лили. Посреди всего этого хаоса, на большом угловом диване, спали дети. Лили и Скорпиус лежали в обнимку, как два котёнка, укрытые одним одеялом. Лили уткнулась носом в плечо Скорпиуса, её рыжие косички растрепались и закрывали половину лица. Скорпиус обнимал её за талию — во сне, неосознанно — и его губы шевелились, будто он что-то доказывал даже в царстве Морфея. Рядом, в кресле, спала Джинни. Это было зрелище, достойное кисти лучшего живописца. Джинни Поттер, грозный воин прошедший войну, мать слишком активной дочери, женщина, которая не боялась ни тёмных магов, ни собственного мужа, спала в кресле, сжимая в руках… половник. Не палочку. Не кинжал. Половник. Обычный деревянный половник, которым она, судя по всему, сражалась с детьми во время вчерашней битвы за гостиную. Её голова была откинута назад, рот приоткрыт, и она тихонько похрапывала — благородно, как подобает женщине, которая всю ночь провела на страже порядка или его отсутствия. Драко замер, разрываясь между желанием расхохотаться в голос и умилением, которое разливалось в груди тёплой волной. Это не его мир. Не мир Малфоев, где даже сон подчинён этикету. Здесь дети спят в обнимку на диване, женщины спят с половниками, а хаос — это норма. «Правильный хаос», — подумал Драко. — «Живой». Он сделал шаг в гостиную, стараясь не шуметь, но под ногой хрустнуло драже «Берти Боттс» — ужасный вкус, судя по цвету. Лили вздохнула во сне и перевернулась на другой бок, но не разжала объятий. Скорпиус что-то пробормотал — кажется, «Лили, это мой дракон» — и притянул девочку ближе. Драко бесшумно опустился на корточки рядом с диваном, разглядывая детей. Его сын — серьёзный, начитанный, слишком взрослый не по годам — во сне был просто ребёнком. Беззащитным, доверчивым, счастливым. У Лили во сне выпала соска? Нет, это был леденец, который она, видимо, забыла вынуть изо рта перед сном, и теперь он прилип к подушке. — Ты смотришь, как они спят? — раздался сонный голос Джинни. Драко поднял голову. Джинни открыла один глаз и смотрела на него с ленивым любопытством. — Ты похожа на мантикору, которая только что проснулась после зимней спячки, — сказал Драко. — Спасибо, Малфой. Ты само очарование. Она села в кресле, поморщилась — затекла шея — и бросила взгляд на детей. — Вчера был… день, — сказала она, потирая затекшую шею. — Гарри уехал в Министерство в семь утра, вернулся в полночь. А эти двое… — она кивнула на диван, — решили, что ночь — лучшее время для строительства крепости из подушек. Я сдалась в час ночи. Уснула в кресле с половником, потому что они уверяли, что в доме завелись драконы, и мне нужно было их защищать. — Драконы? — переспросил Драко с усмешкой. — Драконы с тремя глазами. Специальный отряд по борьбе с ними. Я, видимо, была главнокомандующей. Половник — это мой меч. — Выглядит эпично. — Детям понравилось. — Джинни потянулась и зевнула. — А ты чего так рано? Думала, вы с Асторией сегодня… — Мы поругались, — перебил Драко. — Сильно. Астория не едет в Рим. Джинни посмотрела на него долгим, понимающим взглядом. Не удивилась — скорее, подтвердила свои догадки. — И ты, конечно, не сказал ей, — вздохнула она. — Про Гермиону. — Откуда ты знаешь? — Драко, я не идиотка и не слепая. И Астория не глупая. Она знает, где живёт Гермиона. Она знает, что ты до сих пор… — Джинни запнулась, подбирая слова. — Не закрыл эту главу. — Я не могу её закрыть. — Драко опустился на пол, прислонившись спиной к дивану. — Я пытался. Пять лет пытался. Но каждый раз, когда я думаю, что всё прошло, мне снится её смех. Или я вижу девушку с похожими волосами. Или Гарри невзначай упоминает её имя. И я понимаю, что ничего не прошло. Я просто научился жить с этой болью. Джинни молчала. Она подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и смотрела на детей — на Лили и Скорпиуса, которые даже во сне не разжимали объятий. — Знаешь, что самое грустное? — сказала она наконец. — Вы с Гермионой могли бы быть счастливы. Правда. Я знаю её двадцать лет. Я никогда не видела её такой, как с тобой. Живой. Рисковой. Неправильной, в хорошем смысле. А потом она уехала, и часть её умерла. — Она написала ту статью, — глухо сказал Драко. — Она разрушила мою семью. Не Астория, не я — она. — Она написала правду. Ты сам это знаешь. — Правду можно сказать по-другому. Без заголовков на первой полосе. Без того, чтобы моя жена узнала об изменах из газеты, которую ей подали в рождественскую ночь. — Ты предлагал ей другой способ? — тихо спросила Джинни. — Ты говорил с ней? Объяснял? Просил? Драко промолчал. Потому что нет. Не предлагал. Не говорил. Не просил. Он просто жил двойной жизнью — с Асторией и с Гермионой — и надеялся, что это может продолжаться вечно. — Мы все ошибались, — сказала Джинни. — Каждый из вас троих. Астория — что сможет терпеть молча. Гермиона — что правда освободит. Ты — что можно любить двоих и никого не потерять. Но… Ты упускаешь кое-что важное. И я не тот человек, который должен рассказать это. Пусть сама Гермиона расскажет тебе. Когда придёт время. Когда вы оба будете готовы. — Я не люблю Асторию. — Знаю. — Джинни вздохнула. — И, кажется, она наконец это приняла. Поэтому и не едет. Они снова замолчали. Дети зашевелились на диване — Скорпиус открыл глаза, увидел отца и просиял. — Папа! — Он попытался вскочить, но Лили спала у него на плече, и он замер, боясь её разбудить. — Мы вчера… мы победили драконов! Джинни нам помогала! У неё был волшебный половник, он стрелял фейерверками! — Герои, — серьёзно сказал Драко. — Самые настоящие герои. А где Гарри? — Папа на работе, — Лили вдруг открыла глаза — оказывается, она уже проснулась, просто притворялась спящей, чтобы Скорпиус не вставал. — Он всегда на работе. Мама говорит, что у папы работа важнее нас, но я не верю. Я думаю, он просто любит сидеть в своём кабинете. Джинни фыркнула. — Лили Полумна Поттер, прекрати говорить как взрослая. Тебе пять лет. — А мне много чего говорят, — ответила Лили, спрыгивая с дивана. — Я не обязана слушаться. — Это ты от кого такая упрямая? — спросила Джинни у потолка. — От тебя, — хором сказали Драко и Лили. Джинни швырнула в Драко подушку, но промахнулась — подушка попала в Скорпиуса, который только что встал на ноги. Мальчик издал возмущённый писк, Лили расхохоталась, и хаос, который ненадолго отступил, вернулся с новой силой. Драко сидел на полу, глядя на этот бардак, и думал о том, что его собственная жизнь никогда не будет такой. Простой. Шумной. Ненормальной в своей нормальности. У него есть сын, который спит в обнимку с девочкой, которую любит. У него есть друг, который весь день сражается с мангалом. У него есть подруга, которая спит с половником в руках, защищая детей от воображаемых драконов. И у него есть женщина в Риме, которая написала ему «Не ищи меня» и исчезла, оставив его с вопросами, на которые нет ответов. — Дядя Драко, — Лили подошла к нему и встала так близко, что её веснушчатое лицо заполнило весь его мир. — А ты поедешь с нами в Рим? Правда-правда? Мама сказала, что вы едете. И Скорпиус едет. А твоя жена? Она красивая? Она тоже едет? — Нет, — сказал Драко, погладив Лили по голове. — Моя жена не едет. Только я и Скорпиус. — Жалко. — Лили нахмурилась. — А она злая? Мама говорит, что злые люди не ездят в отпуск, потому что они боятся, что солнце их растопит. — Лили, я такого не говорила! — крикнула Джинни с кухни, куда она ушла ставить чайник. — Говорила! Когда мы смотрели ту сказку про снежную королеву! — Это была аллегория! — Что? — Неважно. Драко засмеялся. Настоящим, свободным смехом, от которого у него защипало в горле. Скорпиус подошёл к нему и сел рядом, прижавшись к плечу. — Папа, — сказал он тихо, чтобы Лили не слышала. — А ты поэтому грустный? Потому что мама не едет? — Я не грустный. — Ты всегда грустный. Просто не показываешь. Драко обнял сына и прижал к себе. — Может быть, — сказал он. — Может быть. Из кухни пахло кофе. Джинни напевала что-то весёлое, звонко стуча чашками. Лили носилась по гостиной, собирая разбросанные драже и отправляя их в рот, даже не глядя на вкус. Скорпиус сидел рядом с отцом, согревая его своим теплом. За окном всходило солнце, и его лучи пробивались сквозь шторы, падая на разгромленную гостиную. На подушки, на одеяла, на носок с вышитым львом, на половник, который Джинни забыла в кресле. Завтра они начинали собирать чемоданы. Через два дня — Рим. А где-то в этом городе, в маленькой квартире над рестораном, Гермиона Грейнджер проснулась от того, что ей приснился белобрысый мальчик, который строил замки из песка и почему-то называл её «мамой». Она села на кровати, обхватила колени и заплакала — тихо, чтобы никто не услышал. Она не знала, что через несколько дней их миры столкнутся снова. Что на этот раз она не сможет убежать — потому что он приедет в её город, будет гулять по её улицам, дышать её воздухом. И однажды откроет дверь её ресторана.