Моё королевство

Кабинет доктора Блэка при королевском дворе напоминал утробу огромного, механического зверя, застывшего в вечном сне. Здесь высокие окна выходили на внутренний сад Дункельштайна, где зимний иней уже оседал на ветвях мёртвых яблонь. Блэк расхаживал от стены к стене, нервно заламывая пальцы. На его столе из дуба лежали три запечатанных воском письма. От каждого из них доносился аромат мускуса — излюбленного аромата Люциуса, опального графа, чьё имя при дворе теперь произносили только шёпотом. — Он не приедет в город, Джон, — Блэк резко обернулся к углу кабинета, где в густой тени кресла сидел Харрис. — Он параноик. После того как Джодах лишил его род и поместья титула «Хранителей Южного Предела» и превратил родовые земли в казённые виноградники, граф видит шпионов даже в собственных слугах. Если он узнает, что за этим приглашением стоит лекарь из трущоб, он просто велит своим наёмникам скормить нас свиньям. Джон медленно вышел на свет масляной лампы. На нём был всё тот же темный кафтан, но на рукавах появились свежие пятна от дегтярной мази. Под глазами залегли серо-жёлтые тени. — Люциус приедет, — тихо, но с железной интонацией произнёс Джон. Он подошёл к столу и кончиком указательного пальца прикоснулся к гербовой печати на одном из писем. На воске был выдавлен оскаленный волк. — Потому что Люциус — уязвлённое ничтожество с раздутым эго. Такие люди не умеют прощать. Джодах забрал у него не только землю, он забрал у него право смотреть на остальных сверху вниз. Я верну ему это право. На время. Пока он нам полезен. — Ты недооцениваешь его гордыню, — покачал головой Блэк. — Он высокороден. Для него мы — грязь на сапогах. — Высокородие лечится голодом и нехваткой золота. Одинаково успешно как у графов, так и у кузнецов, — Джон криво усмехнулся, и в его глазах блеснул ядовитый огонёк. — Что с Эмрисом? Старик попался на наш крючок? Блэк сглотнул, вспоминая вчерашнюю встречу в тайной библиотеке ордена. — Да. Твой подложный указ... это было шедеврально и отвратительно, Джон. Когда Эмрис прочитал, кстати по поводу указа, что со следующего месяца Джодах вводит налог на «содержание святых писаний» и объявляет все монастырские хроники собственностью короны. У старика едва удар не случился. Он трижды перекрестился и назвал короля «антихристом, крадущим память предков». Орден готов предоставить свои подвалы под склады. И... они дадут людей. Монастырские служки, послушники — это сотни лояльных рук, которые умеют держать если не мечи, то тяжёлые кованые цепы. Джон кивнул. Его план постепенно оживал. Он перебирал нити, связывающие разные слои Дункельрейха. Обиженный аристократ, напуганный клирик, фанатичные крестьяне — Джон сплочал армию суровыми методами, не заботясь о том, насколько уродливой получается картина. — Прекрасно. Блэк, приготовь свои растворы для чернил. Нам нужно составить карту патрулей ночной стражи столицы. Твои связи среди младших офицеров ещё в силе? — Да, но... — Никаких «но», — оборвал его Джон, резко повернувшись. Голос опустился до едва слышного, вибрирующего шёпота, от которого у доктора побежали мурашки по спине. — Мы уже по локоть в этой полости, Блэк. Если мы остановим руку сейчас, пациент просто истечёт кровью на столе. Ты ведь не хочешь узнать, что делает королевский палач с теми, кто подделывает подпись монарха? Я видел его инструменты. Они не такие, как мои. Блэк побелел ещё сильнее и покорно кивнул, утыкаясь в свои бумаги. Джон разочарованно вздохнул. Интеллект Блэка был высок, но трусость делала его хрупким, как аптекарское стекло. Придётся постоянно держать ладонь на его горле, чтобы он не сломался в самый ответственный момент. А над ними, за тремя слоями каменных перекрытий и сотней ступеней, в тронном зале Зимнего замка, текло совсем иное время. Джодах Ави стоял у огромного, во всю стену, окна, выходящего на заснеженную панораму столицы. На нём был длинный, тяжёлый плащ из пурпурного бархата, подбитый мехом горностая. Король бережно держал в руках стеклянную колбу с прозрачной жидкостью — подарок заморских послов. На дне колбы покоился крошечный, ювелирно отлитый из чистого золота корабль. Стоило слегка встряхнуть сосуд, как внутри поднималась буря из серебряных блёсток, имитирующих снежную вьюгу. — Посмотри на это, Джейс, — с мягкой, почти детской восторженностью произнёс Джодах, не оборачиваясь к своему верному советнику, стоявшему у дверей. — Какая идеальная гармония. Буря заперта в стекле, подчинена воле создателя. Корабль всегда остаётся невредим, как бы сильно ни бушевали стихии вокруг. Вот она — истинная суть государства. Джейс, старый лорд с изрубленным лицом, тяжело вздохнул, переступая с ноги на ногу. Доспехи на нём тихо звякнули. — Ваше Величество, буря на улицах Дункельрейха уже давно не заперта в стекле. Дозоры доносят, что в южных предместьях снова нашли три трупа сборщиков податей. На их лбах выжжено клеймо в виде весов. А на рынках шепчутся о каком-то «Лекаре», который исцеляет умы. Джодах медленно повернулся. Фиолетовые глаза оставались ясными, бездонными и абсолютно спокойными. На бледных губах играла та самая лёгкая, благословляющая улыбка, которую Джон желал стереть с лица земли. — Глупые слухи, Джейс. Людям свойственно искать мифы, когда им тяжело. Зима сурова, я знаю. Но великие свершения требуют очищения. Мы строим Великий Собор Искупления на севере — это задобрит небеса. Мы укрепляем стены — это защитит их детей от варваров. Мой народ просто испуган грядущим величием. Они как дети, которые плачут, когда матери приходится давать им горькое лекарство. — Ваше Величество, лекарство, которое они принимают на площадях, с привкусом пороха и железа, — настойчиво произнёс Джейс, сделав шаг вперёд. — Разрешите мне ввести в бедные кварталы два дополнительных полка ландскнехтов. Нужно зачистить лекарни, подвалы, проверить каждого, кто умеет читать и писать. Джодах разочарованно покачал головой, и длинные черные волосы шелковистой волной рассыпались по плечам. В его позе не было жестокости — лишь глубокая, почти божественная меланхолия. — Жестокость — оружие слабых правителей, Джейс. Если мы прольём кровь без видимой причины, мы оскверним ту чистоту, к которой стремимся. Нет. Пусть ландскнехты охраняют склады с зерном для строителей Собора. А «Лекарь»... если он существует, он лишь инструмент в руках Божьих, призванный проверить мою стойкость. Когда Собор будет закончен, свет его куполов развеет тьму. Джодах снова повернулся к окну, легонько встряхнув колбу. Серебряные хлопья закружились вокруг корабля, скрывая его из виду. Король искренне, всем сердцем верил, что за стенами его замка царит лишь временный, необходимый хаос, который предваряет вечный порядок. Он не видел гнили. Он видел основу рая. В ту же ночь Джон Харрис сидел в подвале заброшенной кожевни на самом краю города. Несло сырыми шкурами и гнилой солью. Перед ним на колченогом столележала та самая карта, которую Блэк, дрожа от страха, вынес из замка. Джон обмакнул перо в чернила и поставил жирный, чёрный крест на месте расположения королевских конюшен. Джон вспомнил лицо короля в ложе — этот надушенный платок у рта, эту брезгливость. Внутри Джона снова заворочалась уродливая, тёмная ярость. Ему хотелось разрушить саму веру Джодаха в собственную правоту, а не только свергнуть его. Сделать так, чтобы король умолял о смерти не от боли, а от осознания того, что вся его жизнь была чудовищной ошибкой. — Доктор Харрис? — из темноты подвала показалась высокая фигура в дорожном плаще. Капюшон упал назад, являя высокомерное лицо Люциуса с блестящими глазами. — Блэк сказал, что у тебя есть то, что вернёт мне мои земли. Говори быстрее, червь. У меня мало времени, и мне мерзко от этого места. Джон медленно поднялся навстречу графу. Его глаза сузились, фиксируя каждую деталь: дорогую фибулу на плаще, холёные руки, нервный тик у левого глаза. — Садитесь, граф, — вкрадчиво произнёс Джон, указывая на грязный табурет. — Давайте поговорим о том, как мы сотрем улыбку с лица нашего общего друга.