Consecratio

      Ризли согласился на всю эту затею с пятого раза — когда Чайлд достал его настолько, что выбор свёлся к простому: либо сделать, как просит этот придурок, либо прибить его и покончить с вопросом навсегда. Идея выступления не вызывала энтузиазма. Они же не музыканты, не группа. Какой был смысл единоразово принимать участие во всём этом деле, если всем троим, как на подбор, медведь на ухо наступил?       Своего рода «не самый приятный» день начался с поломки кондиционера — и вот, с Ризли уже сошло семь потов; его любимый мотоцикл до сих пор не был починён, а значит придётся пользоваться запасным; раз за разом телефон разрывался от многократных звонков, содержащих вопросы сомнительной интеллектуальной ценности и, в конце концов, у него кончилось молоко. Очевидно, день был дерьмовым.        В довершение, словно вишенка на этом сраном торте, — прямо сейчас парень мчался, готовясь протирать штаны в уродливом подвале своего университета, собираясь спеть вместе с Кэйей и Чайлдом перед (на секундочку) двумястами человек. Господь, он ведь мог бы сейчас находиться в своем замечательном гараже, чинить свой любимый, распрекрасный байк. Черт возьми, что он тут забыл?        Ризли влетел прямо перед выходом, смертельно опоздав. Парни были готовы прибить его на месте, однако альфа ловко уклонился от гневного удара Чайлда и на ходу подхватил свою гитару. Где-то там, в полумраке зала, сидели Фурина, Навия и Клоринда. Он точно знал, ведь это он, мазохист, пригласил их полюбоваться на столь унизительное зрелище.       Всё шло, на удивление, хорошо. Они благополучно отыграли первую песню из трёх и объявили двухминутный перерыв перед продолжением. Ризли уже собирался перевести дух, как вдруг его взгляд, скользивший по залу в поисках подруг, намертво зацепился за одну фигуру. Незнакомец стоял совсем рядом с Фуриной, в самом дальнем углу помещения.       Если только глаза ему не изменяли и это не была галлюцинация перегретого мозга, то в конце зала, по соседству с Навией и Клориндой, стояло само совершенство. Белые, как первый снег, волосы, черты лица, размытые расстоянием, но взгляд… Его взгляд был настолько чарующим, что у Ризли перехватило дыхание. Наверное, это были выдумки его разыгравшегося воображения.       Несмотря на толпу и несколько метров, разделявшие их, Ризли неудержимо тянуло к незнакомцу. Что-то заставляло сердце биться чаще, ноги — наливаться свинцом, а разум — настойчиво требовать одного: подойти ближе, хотя бы просто рассмотреть его вблизи.       С каждой минутой, которую приходилось сдерживаться на этой импровизированной сцене, его бренное тело охватывало одно навязчивое желание узнать, кто этот человек. Ризли поражался силе собственного интереса — за все годы жизни ещё никто так не притягивал его. И это при том, что он едва мог разглядеть его черты издалека.       Возможно, это было лишь игрой воображения. На протяжении всего выступления, едва серые глаза Ризли, казалось, встречались с чужими, тот парень мгновенно отворачивался. Уверенности не было — с такого расстояния не было никакой гарантии, что незнакомец смотрел именно на него и их взгляды действительно пересекались.       Едва смолк последний аккорд, он сорвался со сцены, споткнулся о собственные ноги и ринулся сквозь толпу к дальнему концу зала. Друзья орали ему вслед, матерились, требовали остановиться — но плевать! Они не понимали, что его буквально распирает изнутри. Ещё чуть-чуть — и он просто взорвётся.       Его хватали за рукава, пытались поздороваться, обнять, завести пустую болтовню, но он только мотал головой: «Не сейчас, потом, клянусь!» — и пробирался дальше. Почему между ним и тем человеком оказывалась целая вселенная препятствий?!       Ризли был абсолютно уверен: стоит ему оказаться рядом с незнакомцем, как он тут же включит всё своё обаяние на полную мощность. Легко, почти играючи, заведёт светскую беседу, пустит в ход проверенные приёмы — он ведь не трус. Уверенность была его вторым именем, а робость — качеством, глубоко ему чуждым.       Но вся его бравада испарилась в одно мгновение. Весь опыт, вся напускная дерзость растворились без следа. Из задиристого пса он вмиг превратился в жалкого, виновато поджавшего хвост щенка и замер, впервые в жизни почувствовав себя неуклюжим.        Кажется, он даже забыл дышать.        Вблизи этот омега оказался… ошеломляющим.       Хрустальная бледность кожи. Длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Губы, слегка приоткрытые от удивления.       Ризли, всегда такой разговорчивый, не мог выдавить из себя ни звука. Сердце бешено колотилось где-то в горле, ладони стали холодными и влажными, а в груди поселилось странное, щемящее чувство, которое он не мог опознать — будто он был не взрослым мужчиной, а влюблённым подростком, впервые осмелившимся заговорить с предметом своего обожания       И самое нелепое: ему это нравилось. Нравилось, как кровь приливает к щекам. Как дыхание сбивается. Как мир сужается до одного человека.        Боже, это ведь невозможно!        Это попадание в десять из десяти. Его мокрый сон, поллюция с утра, каменный и болезненный стояк. Это… Это… Кто это вообще?! Человек? Не может быть — такие бывают только среди ангелов, богов или божеств, но не среди людей!       Даже если Ризли что-то говорили, он не слышал. Он чувствовал себя последней нервной клеткой, готовой лопнуть, и рассматривал, впитывал, восхищался…       Ризли застыл, словно перед ним явилось само воплощение лунного света. Белоснежные пряди, уложенные с изысканной небрежностью, напоминали свежевыпавший снег на ветвях вековой ивы. Хрустальные капли на шпильке переливались, как утренняя роса на паутинке, а их нежный перезвон был подобен шепоту весеннего ручья, бегущего по гладким камням.       «Возможно ли, чтобы такие волосы были от рождения?» — подумал он, завороженный. Они казались сотканными из лунных лучей и лепестков магнолий, струясь, как молочный водопад.       Но когда его взгляд встретился с глазами незнакомца, время остановилось. Две изящные стрелки — одна цвета океана в час заката, другая нежнее утреннего неба — обрамляли бездонные лазурные очи. В них мерцали целые галактики, а глиттер на веках сверкал, словно звёздная пыль, рассыпанная рукой самой ночи. Ресницы, подобные крыльям бабочки, трепетали в такт дыханию, отбрасывая изящные тени на мраморные щеки.       Сердце Ризли забилось в странном ритме, словно пытаясь подхватить мелодию, наигрываемую хрустальными подвесками. В груди расцвело неведомое чувство — сладкое и терпкое, словно первый глоток векового вина. Его разум, обычно ясный и расчётливый, теперь парил в пространстве между сном и явью, опьянённый этим божественным видением.       «Первая стрела точно в сердце» — осознал он, чувствуя, как кровь кипит в жилах.        Ризли был готов встать на колени только за эти неистовые, выразительные, мягкие и волшебные глаза.        Но дальше — больше.       Ризли не дурак. Он альфа, который любит мужчин и окружён женщинами. Благодаря близкой дружбе с двумя девушками он разбирается в макияже до неприличия хорошо и со стопроцентной вероятностью определит: на этих пухлых ангельских губах (именно такая у них форма) нанесены и карандаш, и тинт, и блеск. Пора уже молить о пощаде? Потому что если да — Ризли начнёт сию секунду. Он готов плакать. Натурально.        Это божественное создание было облачено в рубашку, от которой у Ризли закружилась голова. Казалось, само Время соткало этот наряд — то ли это изысканный винтаж, то ли подлинный артефакт восемнадцатого столетия. Он, необразованный пес, чувствовал себя варваром перед такой утонченностью, но не мог оторвать восхищенного взгляда.       От плеч до тонкой талии ткань дышала ажурным  кружевом, словно морозные узоры на зимнем окне. У горлышка — скромный вырез, стянутый двумя атласными лентами, завязанными в нежный бант, будто призванный оберегать последнюю тайну этого существа. Ни единого лишнего сантиметра кожи — только намек. Эту вещь ему выдали где-то в Небесных чертогах, но никак не на земле.       Широкие рукава, сужающиеся к хрупким запястьям, ниспадали мягкими волнами. Каждый шов был обрамлен ажурным кантом — нет, даже не кружевом, а чем-то более возвышенным, чему он не знал названия. А вместо вульгарных пуговиц — жемчужины.       Для обезумевшего Ризли приговором стал корсет. Корсет! Он идеально и туго охватывал и выделял талию, и он тоже, мать его, до безобразия великолепный — с вышивкой, с бисером, с рисунками каких-то птиц. Нельзя же быть таким красивым! Он будто рассматривал произведение искусства, а не обычного человека.       И брюки… Нет, проблема даже не в обтягивающих брюках, а в пышных, сочных бедрах!        Финита ля комедия. Это полный эшафот. Ризли уничтожен. Сломлен. Окончательно и бесповоротно раздавлен этим видением.        Он готов был рыдать и молить Всевышнего превратить его в ткань этих брюк. Или в шпильку в этих волосах. Или в рубашку. Во что угодно! Только бы прикоснуться к божественному…        Его трясет, и он так нервничает, что теряет все слова. Что такой плебей, как он, может сказать такому Ангелу?! Боже, ни о какой бравой храбрости и речи быть не может рядом с таким прелестным человеком. Флиртовать с ним так, как привык Ризли нельзя — слишком вульгарно для кого-то столь утонченного и нежного, касаться… Касаться? Только если с предельной осторожностью.        На нём самом — вульгарная сетчатая майка, откровенно обнажающая пресс, рваные джинсы на ногах и дешёвые перстни с маркетплейса на пальцах. Да ещё и пирсинг в брови, который на фоне всего этого лишь подчёркивает его грубую, тривиальную натуру. Полный провал!       Ризли замер, не ведая, что и сам стал объектом столь же пристального и пылкого созерцания. Перед ним разворачивалась немая сцена взаимного восхищения: бездонные голубые глаза незнакомца расширились от немого потрясения, жадно впитывая каждый его жест. Накрашенные губы приоткрылись в тихом полувдохе, а на мраморных скулах расцвёл нежный румянец — точь-в-точь как первые лучи зари на утреннем снегу.       — …ты такой… — взбалмошно пробормотал он.       — Я… — его слово почти растворилось в гуле толпы, но острый, почти собачий слух Ризли отлично уловил его.       — Я Ризли…        — Невиллет…       — Невиллет… — как идиот, повторил Ризли, сглотнув. — откуда ты такой?...        — Фурина…       Оцепенение снял резкий удар по спине – Клоринда порядком устала наблюдать за всей этой тупизной.        — Это брат Фурины, жил в Абердине, вернулся в Париж, — насмешливо сказала она. — Если вы закончили облизывать друг друга взглядами, то поехали в бар. Я хочу пиво, а Навия голодна. Фурина уже убежала на улицу вызывать такси.       Щёки Невиллета вспыхнули. Он отвел взгляд, прикрыл рот ладонью и незаметно пытался отдышаться. Ему было душно, жарко и невыносимо — всё из-за Ризли. Нужно было скорее куда-то деться, спрятать глаза и не пялиться на пирсинг, на крепкое тело, на венистые руки, на каждый мускул, на пальцы и кольца… Если предложат поехать в бар, придётся отказаться, иначе случится апокалипсис, мир схлопнется, а колени Невиллета подкосятся. Такого допустить было нельзя!       — Поедешь в бар?        — Нет, я…       — Умоляю, Невиллет, — взмолился Ризли. От такого тона становилось дурно и смущение лишь усиливалось.        Невиллет тут же согласился.       Ризли протянул ладонь, и в неё, после небольшой заминки, вложили другую руку, позволив провести к гардеробу. Бравый и уверенный в себе сердцеед неловко, почти волнительно помог Невиллету надеть накидку, затем схватил свою уродливую кожанку, распахнул дверь и пропустил вперёд новое Чудо Света. Он невольно загляделся на манящий изгиб бёдер, но тут же осекся, отведя взгляд.        Фурина прекрасно справилась с задачей — такси уже ждало, и она жестом подозвала брата поторопиться. Однако, сделав несколько шагов, он выскользнул из лёгкой хватки и обернулся к Ризли. Тот стоял в паре метров и не двигался с места.       — А ты? — спросил Невиллет.       — У меня мотоцикл, — сокрушённо пробормотал парень, убитый утратой тепла той изящной ладони. — Я поеду следом.       Невиллет поджал губы, бросив взгляд на сестру, затем — снова на Ризли. Внутри бушевало мучительное противоречие: каждая клетка тела протестовала против даже краткой разлуки, но перспектива насмешек и оценивающих взглядов, если он уедет с этим полуголым альфой, заставляла колебаться. «Мне вовсе не стоит ехать», — мелькнула раздражённая мысль, хотя он сам же по первому зову согласился на эту авантюру с баром.       Но, сдавшись единожды, он уже не мог сопротивляться магнетизму Ризли — тому, как кровь приливала к щекам при взгляде на его обнажённую грудь, как пальцы сами тянулись прикоснуться к загорелой коже, как всё существо трепетало от желания. «Зачем спорить с очевидным?» — подумал он, чувствуя, как внутренности сжимаются от тревоги. Однако впервые в жизни интерес к другому человеку оказался сильнее привычной тревожности. Впервые он испытывал нечто большее, чем страх, и не намерен был отступать.       — Невиллет, — заметив заминку, Ризли всё же сократил расстояние между ними. — Семь минут пути, — он аккуратно коснулся кончиками пальцев бледной руки, отчего та едва заметно вздрогнула. — Если поедем на мотоцикле, твоя причёска испортится.       — Ничего, я не старался над ней и…       — Я не прощу себе такого, — задушенно прохрипел он. — Мой шлем будет тебе велик.       — Тогда не придётся убирать шпильку… — упрямо прошептал Невиллет, поджимая губы. Ему так не хотелось уезжать без него.       — Это небезопасно. Пожалуйста, поезжай с девочками.       — Я… я никогда не ездил на мотоциклах…       — Я клянусь, завтра же покатаю. Всё утро, если захочешь.       — Нет, — в голосе Невиллета послышалось неподдельное упрямство. — Я хочу сейчас.       — Невиллет, — произнёс Ризли его имя — тепло, бережно, как самое дорогое признание. И в этом звуке было столько нежности и понимания, что Невиллет подумал: его услышали. Его желание важно. И в этом мире, возможно, появился кто-то, для кого его «хочу» значит хоть что-то.       Нет, такое наверняка незаконно.       Таким тоном говорят «мой хороший» или «любовь моя» или как-то ещё крайне слащаво и нежно, но не произносят имя! Простое и полное имя.        — …Поезжай, а в баре я заглажу вину. Пожалуйста.       В тот самый момент Невиллету отчаянно захотелось узнать — как именно Ризли собирается это делать. Но желание тут же накрылось волной паники: нечеловеческая тяга к нему боролась с инстинктивным позывом сбежать от этого душащего, слишком острого смущения. Мечась между двумя огнями, он так и остался недвижим, но его бешено колотящееся сердце угрожало разнести грудную клетку вдребезги.       Единственным спасением стало вспыхнувшее чувство обиды. Ведь было же очевидно, что он не хочет ехать отдельно! Почему же этот альфа только и делает, что уговаривает, если сам смотрит, как побитый пёс? В итоге его желание снова проигнорировали — и это по-настоящему уязвило его оробевшую душу.       А потом рука выскользнула из его пальцев. Легко, будто её там и не держали. Ризли не успел сжать ладонь, не успел найти нужных слов — только успел увидеть, как тот вздёргивает нос, резко поворачивается и уходит. Каждый шаг Невиллета по асфальту отдавался в его висках глухим стуком: конец. Гордая, негнущаяся спина была последним, что он увидел, прежде чем дверь такси захлопнулась, отрезав от него лучшее, что случалось за последние годы.       О, милостивые, у него ботильоны!        Пришлось пересилить себя, чтобы не броситься вслед с извинениями и мольбами всё же поехать вместе. Ризли дождался оглушительного хлопка дверцы — тот явно прозвучал демонстративно.       В салоне Невиллет показательно фыркнул и отворотился к окну, словно Ризли мог это увидеть. Что вообще значит «небезопасно»?! А разве безопасно — вот так, в упор, контактировать с легковозбудимым? Безопасно так смотреть, так говорить, так выглядеть, так… пахнуть? Быть таким?!       Вот Невиллет считает, что нет — совсем небезопасно! А если бы он, в конце концов, завёлся? Кто бы тогда взял на себя ответственность?       Это прямая угроза ему и его члену. Одними молитвами он смог обуздать себя и позорно не завестись от чинных прикосновений к руке. Однако, вспомнив обнаженную грудь ему приходится незаметно надавить на пах. Не сейчас! Он был напряжён до предела; по приезде домой придётся обязательно спустить пар, но вплоть до этого момента у его члена нет никаких прав подавать признаки жизни.       Как он может быть таким легкомысленным, таким поверхностным? Как может так быстро, всего за пару секунд поддаться влечению, взявшемуся из ниоткуда и не имеющему оснований?        Невиллет находился в одиночестве почти всю свою жизнь: не позволял прикоснуться к себе, не отвечал на ухаживания. У него никогда в жизни не возникал интерес к кому-либо. Даже если он нравился людям (а нравился он им ровно до того момента, когда нужно было начинать коммуницировать), взаимности не было. Ему было известно, что главный критерий, по которому его оценивали, — внешность. До этого момента идея оценки и отсеивания людей по внешнему виду его отвращала. Но… но Ризли смотрел на него так восхищенно, с полными глазами нагоняющего страха восторга, самозабвенно. И это не было противно. Невиллет честен с собой — ему не было неприятно от взгляда серых глаз. Этот альфа… этот мужчина… он был невыносимо притягателен, безбожно сексуален.       Навия, сидевшая рядом, мягко улыбнулась, не сказала ни слова про изменившийся феромон и привлекла внимание, вырвав из вульгарных мыслей. Она проигнорировала странное выражение лица и румянец.       — Невиллет, прости Ризли, если он показался… навязчивым, хорошо? — тихонько пролепетала девушка. — Он очень хороший, правда.       — Он не был навязчивым, — несмотря на бушующие внутри эмоции, он ответил ровно и спокойно.       — Я рада! — это прозвучало так искренне, что смутило бедного омегу. Должен ли он ответить этой девушке с тем же уровнем эмоций? Нужно ли ей отвечать вообще? — Но неприлично, конечно, выглядеть так на первом знакомстве, ха-ха!       Неприлично? Невиллет славит Небеса, что увидел это тело. На эту ночь оно не выйдет из его головы. Или не только на эту.       Тем не менее, он не ответил словам девушки и тут же замялся, в неуверенности поджимая губы. Может ли он спросить? Может ли открыть свой бесполезный рот, чтобы узнать волнующую деталь? В конце концов, он уже несколько часов был знаком с Навией — Фурина была настойчива в том, чтобы представить своим близким друзьям своего неблизкого брата.        Насколько это прилично: спрашивать подобное у малознакомых людей? Спрашивать, исходя из своего внезапного интереса, не имеющего основания? Если он спросит, станет вполне очевидно, что инициатива его обоснована одним лишь только плотским желанием — он увидел Ризли буквально только что. Ему не была известна личность этого человека, его характер, мировоззрение. Одним словом, Невиллету нечем было очаровываться, кроме лица и тела, а это весьма невоспитанно. И, в конце концов, если они не зайдут дальше этих волнительных и слегка пошлых переглядок, что вероятнее всего, то это выставит его в ужасном свете. Он правда не хотел казаться неприличным человеком. Эти мысли ужасали его.       Он успел накрутить себя до влажных ладоней за жалкую минуту, загрызть и разорвать свою душу от тревоги, вывернуться наизнанку и почувствовать кислый привкус во рту от внезапного желания заплакать. Напомнив себе, что в Париж он вернулся, чтобы изменить хоть что-то, Невиллет удушил себя стыдом. Так или иначе, он ведь мог отстраниться от сестры и её друзей, у него всегда была такая возможность, не так ли? И больше с ними не пересекаться, как если бы они в жизни никогда не виделись. Значит, у него был один шанс опозориться.        С влажными глазами он наклонился и сиплым, дрожащим голосом спросил:       — Могу я… могу я узнать… Ризли… он… у него есть…?       Широкая и довольная улыбка Навии вызвала мгновенное сожаление. Невиллет хотел прямо сейчас выпрыгнуть из этой машины и разбиться насмерть.       — Нет, никого, — в тон шёпотом ответила она. — Он одинок.       Омега чуть приоткрыл рот, удивлённо и уязвлённо глядя в васильковые глаза Навии, и не мог поверить.       О… Как же так? Ведь этот мужчина был таким… притягательным. И у него такие красивые пальцы, Боже! Да Невиллет за эти пальцы в себе отдал бы душу. За эту мысль Невиллет возненавидел себя.       В бар он приехал красным, загнанным и смущённым, а на парковке их уже ждал Ризли.       То, что ангел, показательно задетый, прошёл мимо него, вызвало усмешку и чувство азарта.       За столом они, безусловно, сели рядом, а Фурина двадцать минут пыталась уговорить Невиллета выпить что-то алкогольное.       Но как он мог? Он и без того держал себя в руках из последних сил. Одна капля алкоголя в его крови — и Ризли стал бы жертвой изнасилования или он не смог бы больше выдерживать ураган всех чувств, эмоционально выбросил бы какую-то чушь и сбежал домой. Потому он отказался от всех предложений.       Думать о том, насколько он озабочен, было некогда — Ризли затянул его в разговор, эфемерно прикасался к руке, извинялся и обещал прокатить на мотоцикле. Как Невиллет мог злиться? Он превращался в кучку соплей рядом с этим альфой. Разговоры без странных и интимных тонов и слишком чувственных взглядов помогали забыть о сексуальном напряжении и спокойно рассказывать о себе.       Ризли зачарованно слушал и узнал, что Невиллет прожил в Абердине двенадцать лет, закончил там школу и даже поступил в университет, но в итоге понял, что не сможет остаться там жить. Поэтому он отчислился, подал документы в университет Парижа и вернулся.       Несмотря на долгие годы, проведённые в Абердине, Невиллет так и не смог ощутить себя своим не только в этом городе, но и во всей стране. Он был во множестве городов, заезжал даже в совершенно неизвестные и малонаселенные места — нельзя сказать, что он обошёл всю Великобританию, но посетил достаточно мест в границах этого государства, чтобы у него сложилось мнение.       Местные обычаи оставались для него чужими, традиции — непостижимыми, а своеобразный британский юмор — совершенно непонятным. К тому же ему не пришлась по вкусу их традиционная еда, он находил это монументальным недостатком. Даже спустя двенадцать лет жизни там он не завёл друзей — консервативное британское общество, сохранявшее монархические устои, с трудом принимало новые веяния и резко контрастировало с более либеральной Европой. Ко всему прочему, с той политикой воспитания, которой придерживалась его английская семья, он не имел достаточно времени гулять. Невиллет большую часть всего своего отрочества провёл в комнате за учебой.       Возможно, отсутствие друзей было не столько проблемой менталитета, сколько его собственной, но он не озвучил эти мысли. Ему было обидно и больно думать об этом, потому как осознание потери давило на него.       В Великобритании дорого, это факт, известный всему миру, но он кажется малозначимым, пока ты не сталкиваешься с этой проблемой лицом к лицу. Невиллет не желал жить на деньги его английской семьи, которая, впрочем, и не особенно предлагала их ему, поэтому ещё в раннем возрасте он совмещал работу с учебой. Чтобы снять уродливую комнатушку на окраине города, ему приходилось пропускать университет, а чуть позже искать и вторую подработку.       Единственная вещь, в которую Невиллет поистине влюбился в этой стране, — это её история и наследие. Это то, что действительно захватывало его; все экзамены по истории он сдавал на отлично, зная, кажется, мельчайшие детали, запоминая даты и имена.       Несмотря на очевидную тревогу Невиллета, он действительно старался быть лёгким в общении — он постоянно следил за тем, какое выражение лица делал, какой тон использовал, как двигал своим телом. Все его движения выглядели натянуто и нервно, это было заметно, но неудивительно для такого человека, как он.       Последний раз он разговаривал с кем-то о себе в Абердине в милом кафе с одним парнем из параллельной группы, который хотел переспать с ним. Это стало ясно тогда, когда он, перебив Невиллета, предложил зайти к нему, выпить что-нибудь и хорошо провести время. Через полтора месяца после этого он покинул Абердин, вернувшись в Париж.       Затем пришла очередь Невиллета слушать, но рассказ Ризли был якобы не так интересен, как сам альфа об этом заявлял.       Он был обычным парнем — школу закончил, поступил в университет, жил без особых эксцессов. На концерт попал случайно — друзья вынудили участвовать. Но за этой неприметной жизнью студента скрывалась другая — гораздо более шумная и стремительная. Ризли с детства рос среди рева моторов: его отец, бывший гонщик, в молодости участвовал в раллийных заездах French Rally Cup. Так как Невиллет оказался далёк от этой сферы, Ризли не стал напрягать его неизвестными названиями и просто рассказал, что любит мотогонки и сейчас находится на уровне полупрофессионала.       Из-за учёбы он не мог полностью посвятить себя любимому делу, но всё равно отлично разбирался в технике и мог собрать движок с закрытыми глазами.       Столь весёлая и интригующая часть его жизни сменялась весьма грустной. Ризли потерял родителей одного за другим в восемнадцать лет.        Причин мужчина не озвучивал, а Невиллет даже и не спрашивал — подобный интерес был бы крайне нетактичным. Таким образом, восемнадцатилетний Ризли, поступивший на первый курс инженерного университета, остался совершенно один — у него не было братьев или сестёр. Он стал наследником всего того, над чем его родители долго и бережно трудились.       На вопрос Невиллета, работает ли альфа, Ризли пояснил, что занимается сдачей квартир, и этого заработка ему более чем хватало. Он рассказал, что живёт на окраине Парижа в частном доме, но не сказал, что переехал из-за невозможности находиться в старой квартире.       Если бы он мог, то признался бы, что жить там, где каждый угол напоминал о потере, было выше его сил, и он разрушался с каждым днём. Его грызло странное чувство вины за то, что теперь эта квартира сдавалась чужим людям, которые оставят свои следы и воспоминания в месте, где Ризли вырос, которое было наполнено его собственными переживаниями и радостями. Однако он не мог больше там жить, а простаивать квартиру в центре было нельзя — Ризли нужно было на что-то жить. От родителей ему досталось ещё две квартиры, но тогда они были пусты. Эти мысли остались лишь в его голове.       Невиллет почувствовал, как в груди у него сжалось что-то холодное. История вылетела из уст Ризли резко, скомкано — будто он давно заучил эти фразы наизусть, чтобы не расплескать то, что скрывалось за ними. Совершенно неизвестно, зачем он рассказал о чём-то столь сокровенном человеку, которого встретил пару часов назад.       Он видел, как альфа машинально сжал кулаки, как на секунду его глаза стали стеклянными, прежде чем он резко перевёл взгляд в сторону. Это была не просьба о жалости, а скорее предупреждение не лезть дальше. Невиллет бы даже не попробовал.       Невиллет лишь слегка кивнул — не тот сочувственный кивок, от которого становится только больнее, а сдержанное, почти незаметное движение головы. Он неловко сменил тему, задав какой-то нелепый вопрос об учёбе, и увидел, как плечи Ризли расслабились. Альфа даже усмехнулся, поймав поданную соломинку. В этом молчаливом договоре — не копать глубже, не растравлять свежие раны — было больше понимания, чем в любых словах соболезнования.       Потому что некоторые боли слишком священны, чтобы выставлять их напоказ при первой встрече. И Невиллет, сам привыкший носить свои раны втихомолку, понял это без слов.

***

      Ризли очень хороший.       Ещё в самом начале вечера он заметил, что Невиллет говорит тихо, будто боится разговаривать вовсе, постоянно бросает напряжённые взгляды на компанию. Иногда пугается, если кто-то вскрикивает, иногда дёргается, если к нему прикоснуться, путается в словах или отвечает невпопад — словно совершенно теряет нить разговора. Он горбится, когда становится слишком громко, начинает говорить ещё тише, почти переходя на шёпот, кусает свои щёки, прикрывает глаза и глубоко дышит. Очень нервничает. Кто бы из сидящих здесь знал, что в подобном месте он находится впервые? Кто бы знал, как его сердце пытается пробить грудную клетку от тревоги и страха? Он ведь был одинок и не ходил в многолюдные места — для него всё было в новинку.       Ризли незаметно подвинул их в самый уголок дивана, закрыл Невиллета собой, отрезав от всего остального мира широкими плечами, и позволил тому хоть немного почувствовать себя в безопасности, отдельно от шума и людей. Он нежно и легко держал самые кончики его пальцев в своих, поглаживал и изредка проводил пальцами по костяшкам, говорил негромко, в тон, не реагировал слишком эмоционально, не совершал резких движений. На свой страх и риск Ризли выпустил совсем немного успокаивающего феромона — и не встретил паники, сопротивления или неприязни. Невиллет расслабился.       Навия сдерживала себя несколько часов, просто не обращала внимания на то, что её лучший друг забрал нового члена их компании, развернулся ко всем затылком, закрыл омегу и теперь не обращал никакого внимания на старых друзей. Она терпела-терпела, а потом вклинилась, потянула друга-альфу за плечо, заглянула в их уголок и, оглушённая алкоголем, очень громко сказала:       — Чего ты от нас его спрятал? Я тоже хочу поболтать! Невиллет, он тебя зажал? Ты только скажи, я ему уши надеру! Ризли, да подвинь ты свою тупую спину!       — Нави, осядь, умоляю, — обернувшись через плечо, спокойно попросил альфа. — Я общаюсь.       — А ты почему феромон свой… ты что, манипулируешь нашим новым другом своим альфаческим запашком?! Риз, тупой кусок мышц, быстро прекрати!       Неугомонная и пьяная Навия не понимала значения феромона Ризли и принялась колотить ладонями по его широкой, крепкой спине. Мужчина смеялся, и Невиллет невольно засматривался на эту улыбку. Нельзя было отрицать, что от такого напора молодой девушки он напрягся, но они и правда вели себя не очень красиво по отношению ко всем остальным.       Неизвестно как, но он нашёл в себе смелость втянуться в беседу с несколькими людьми. Хмельная сестра снова принялась уговаривать его выпить, потянулась через весь стол, протягивая свой напиток, но Ризли мягко взял её за тонкое запястье, опустил руку на стол и вежливо, но твёрдо попросил:       — Не стоит уговаривать, Фурина. Он ведь не хочет, не заставляй.       Невиллет изо всех сил пытался вспомнить хоть один случай в своей жизни, когда кто-то заступался за него не для того, чтобы попытаться трахнуть его десятью минутами позже. Ризли продолжал источать успокаивающий феромон всё оставшееся время, просил говорить тише и не буянить, но хмельные дамы не слушали. Альфа поглаживал подушечки его тонких пальцев в знак поддержки, иногда поворачивался, приподнимал бровь, спрашивал «Всё нормально?» — и в ответ получал скупую улыбку поджатых губ и кивок.       Когда они вышли из бара, на часах давно перевалило за полночь. Невиллет, Фурина и Навия были явно уставшими и сонными, а последние две, ко всему прочему, ещё и пьяными, что создавало определённые сложности. Например, одной из главных задач стало усадить Фурину в такси.       Пришлось с ней обняться, покачаться, послушать «смешные» шутки, ответить на вопрос «почему луна так далеко?», терпеливо принять на себя шквал благодарностей за вызванное такси, погоняться, ещё раз ответить на глупый вопрос, а потом всё же засунуть её в салон. Однако не всё было так просто. Девушка вцепилась в его кожанку и не желала отпускать.       — Я буду следить за навигатором, но как только ты будешь дома — напиши в чат.       — Хорошо-о! Ух, Ризли, ты такой хоро-оший, самый лучший! Спасибо! Чтобы я делала без таких друзей! Такой заботливый! Какая прелесть!       — Ну-ну, Фурина, отпусти же, — спокойно попросил парень, убирая ладони подруги от одежды.       — Ик! Ах-х, Ризли-Ризли, я так не хочу домой! Давай поедем к тебе, у тебя же должна быть выпивка дома!       — Нет, домой, спать.       С этими словами, не страшась задеть чувств, он захлопнул дверцу машины, и та уехала. Он развернулся, встретил гневную Клоринду и заливисто смеющуюся Навию, которая точно так же не хотела расходиться.       — Девочки, по домам, — Ризли махнул рукой, указывая на ожидавшее такси, зачесал волосы пятерней и устало выдохнул.       Этих дам каждый раз было сложно загнать домой — они вечно хотели гулять, отвлекались и очень активничали, даже если их тело уже уставало. Алкоголь влиял на них хуже, чем кофе на гиперактивного человека.       — Спасибо большое! — Навия с разбега кинулась обнимать друга, а яркая улыбка не спадала с её лица. — Ризли, — секретно прошептала она ему на ухо, — там Невиллет уснёт на лавочке скоро.       — Я разберусь, — он хлопнул её по спине и хитро добавил, — твоя девушка убьёт тебя через пять секунд, если ты не сядешь в машину.       — Ох! Рин! — схватилась тут же она, отрываясь от парня. — Пока-пока, мальчики! Невиллет, я была рада познакомиться! Ризли, спасибо большое за такси! До встречи!       Наконец и последняя машина уехала.       Ризли тихо вздохнул и подошёл к измождённому Невиллету. Его пальцы осторожно коснулись прохладной кожи омеги, а губы непроизвольно растянулись в тёплой улыбке.       — Я отвезу тебя домой.       — Ризли… — его голос дрожал, слова застревали в горле. Сегодняшний вечер вымотал его донельзя — шум, люди, эмоции. Теперь ему нужно как минимум два дня полной тишины, чтобы прийти в себя.       — Что? — альфа наклонился чуть ближе. — Вы с Фуриной живёте вместе? Надо было отправить тебя с ней?       — Нет, но… — он смущённо отвёл взгляд, — моя сумка у неё. — Его прелестные, пухлые щёки покраснели, и Ризли не мог не улыбнуться от умиления. Хотелось поцеловать эту мягкость, куснуть, прижаться… так очаровательно, так неистово привлекательно. Ох…       — О… — казалось, ему требовалась пара секунд на осмысление. — Так твои ключи у неё? — и ему в подтверждение кивнули, опустив голову.       — Я вызову себе такси и заберу ключи, не о чём беспокоиться.       — Не хочешь переночевать у меня? — предложение вырвалось быстрее, чем Ризли успел обдумать. Он тут же смутился и поправился: — В плане… ну, переспать ночь… нет! Я имею в виду, я ничего такого не имел в виду! Просто сон! У меня есть несколько комнат, просто поспи у меня…       — А ты не против? — на грани слышимости спросил он, сгорая от стыда.       — Конечно, нет.       — А твой мотоцикл? Ты же выпил, как мы поедем?       — Я оставлю его здесь, — с лёгкостью ответил Ризли, оглаживая костяшки мягкой руки. — Завтра приеду и заберу, а нам вызову ещё одно такси.       Уже в машине Невиллет долго не выдерживал — клевал носом и вздрагивал, просыпаясь. Ризли шептал ему «всё хорошо, поспи», направляя его голову на своё плечо и позволяя весь оставшийся путь провести так. Он не видел покрасневшего лица смущённого омеги.       Пришлось разбудить его, чтобы они дошли до дома. Картина уязвлённого, сонного и растерянного Невиллета сжала в приливе неадекватной нежности слабое сердце Ризли. Он мягко сказал ему:       — Приехали. Нужно смыть твой макияж и переодеться, — позволив себе погладить бледную кожу щеки, мужчина не встретил сопротивления. — Пойдём.       Невиллет послушно последовал за ним в дом, позволил снять с себя накидку и остался стоять в коридоре, не понимая, куда теперь следует идти.       Господи, он никогда не соглашался ехать домой к парням, с которыми был знаком несколько часов! Он так легкомыслен! А что, если его сейчас схватят и причинят какой-то вред? О чём он думал?!       Но этот галантный альфа, казалось, сам боялся его и не делал никаких необдуманных движений.       Невиллет думал, что это всё просто бессмысленно.        Его одинокая душа, слишком долго жившая без малейшего утешения, тянулась к этому взволнованному и большому мужчине, но его беспокойный мозг не давал принять решения. Однако он уже был в этом доме, он весь вечер принимал ласку и ухаживания, в конце концов, он был так рад заинтересованности и галантности в свою сторону, что позабыл о тревогах. Даже если в итоге его изнасилуют, то… это станет ему уроком. Ко всему прочему, разве не он хотел исправить свою безнадёжную ситуацию? Разве не он провёл весь подростковый возраст в комнате за учебниками вместо того, чтобы наслаждаться юностью и влюблённостью? Так вот, возможность наверстать упущенное представилась, к чему тогда сомнения?       Ризли ему так сильно понравился… никто никогда не вызывал в нём столько эмоций.       Наверное, если всё окажется ложью и его всё же трахнут, то это тоже будет неплохо. Он сможет провести ночь с красивым альфой, не будет сопротивляться, чтобы избежать лишней боли, и потеряет девственность. Да, всё не так уж и плохо. Исключая, конечно, то, что сделает это первый альфа, вызвавший у Невиллета симпатию.       — М-м-м, — только и мычал он, не поднимая взгляд. — Мне нужен душ.       — Я проведу тебя и дам вещи, хорошо?       — И макияж…       — Навия и Клоринда частенько захаживают ко мне, так что ты точно найдёшь что-то для себя из той коллекции уходовых средств, что они оставили.       Горячая ванна забрала из него не силы — душу. Невиллет едва мог осознавать происходящее, просто валился с ног.       — Я… — Ризли осекся и округлил глаза, не имея смелости вымолвить и слова.       Альфа запнулся, замолчал и рассматривал этого омегу с ног до головы.       Невиллет выглядел таким… домашним. До разрыва сердца уютным. В этих огромных шмотках, которые висели на нём, с припухшими глазами, без макияжа. Его волосы намокли, прядки липли к шее, а некоторые распушились и теперь забавно топорщились. Ризли хотелось задушить его в объятиях, скорее уложить в кровать и убаюкивать лёгкими поцелуями. Хотелось оставить его в этом доме навсегда, каждый Божий день смотреть на тёплого и разморенного, гладить бархатную кожу, тереться преданным псом. Так хотелось! Так много заботы и ласки в этом теле, кажется, никогда не было. Столько переполняющих чувств до этой встречи не были ему знакомы.       Заминку заметили, смутились повисшего молчания и такого откровенного разглядывания. Мягкие щёки снова покраснели, и альфа остановил себя от прикосновения.       — … постелил тебе в гостевой, — закончил Ризли чуть сипловатым и низким голосом. Наконец он моргнул, но от нахлынувших чувств всё равно не разбирал слов.       — Нет, — безукоризненно и упрямо прозвучал Невиллет, набрался смелости и, сводя свои брови к переносице, решился посмотреть в глаза. — Я не буду там спать.       — У меня есть ещё две комнаты на втором этаже… — совершенно непонятно, что ему говорят, он отвечал на автомате, не силясь свести взгляд с сокровища.       — Я не хочу спать и там, — строго и повысив голос, воскликнул омега. Наконец глупая псина подняла на него взгляд, но в нём не было ни толики осознанности.       Омега решил, что если не может изменить ситуацию, то возьмёт от неё максимум — попробует познать, что такое спать с кем-то в кровати, чувствовать чьё-то присутствие рядом. Он желал почувствовать себя хоть на толику нужным и любимым, а потому рисковал.       — Но где… — наконец до глупой собаки дошёл смысл, и он пришёл в себя. Он неожиданно нежно улыбнулся, сделал несмелый шаг ближе и склонил голову к плечу. — Ну, если мсье не против…       — Какой ещё мсье? Я сам сказал, что… — тут же вспыхнул он, пытаясь сбежать.       — Да, я всё понял. Пройдемте в покои, монсеньор…       — Ризли…       Невиллет сдерживал себя, чтобы не начать обнюхивать постель — та полностью пропахла этим привлекательным альфой. Они спокойно уложились, по-идиотски лежали рядом, замирали и боялись двинуться.       — Можно я обниму тебя, пожалуйста? — робко прошептал мужчина.       — Да, — не пришлось думать даже дважды.       Его сгребли в объятия, прижали к себе спиной и накрыли одеялом. Однако омега, никогда прежде не знавший такой близости, задеревенел и замер в теплых руках, изо всех сил сжимая одеяло в ладонях. Неизвестно, чего он боялся больше — возбудиться или пошевелиться. Ризли дышал ему горячо прямо в шею, вызывая мурашки, гладил кончиками пальцев его живот сквозь ткань футболки, прижимал к себе. Они соприкасались даже внизу… Невиллет готов был расплавиться.       Его лицо горело адским пламенем, настолько, что начинало зудеть, а тело потеть от напряжения и страха. Обычно его не касались, не обнимали и тем более никто не гладил ни по руке, ни по лицу, ни по животу. Даже если кто-то и проявлял интерес, Невиллет держался строго и подчеркнуто холодно — взаимного влечения у него не возникало. Он не хотел заводить ни с кем связь в Абердине, так и не сумев проникнуться любовью к людям там. Ко всему прочему, он был уверен, что ни один человек не захочет его, узнав настоящую личину, его фетиши и предпочтения.       Поэтому он хотел Ризли и панически боялся обжечься. Если они дадут себе волю сейчас, поддадутся желаниям, начнут… общаться, то Невиллет привяжется только сильнее. Ему ведь много не нужно — капля внимания, заботы и любви, и это безоговорочно пленит его жалкую душу. Однако он был сформированной личностью с собственными предпочтениями, которые, как он успел убедиться, обществом не принимались. Ко всему прочему, он ещё и омега-мужчина. Казалось, сделать его одиночество более неизбежным было невозможно, но он был тем, кем являлся.       Проблема мужчин-омег в обществе уходила корнями в саму природу их существования — это была редчайшая генетическая мутация, которая, казалось, противоречила законам биологии. Согласно медицинским исследованиям, омеги-мужчины обладали уникальной физиологией: их организм продуцировал феромоны, характерные для омег, и развивал вторичные половые признаки, которые делали их внешне более мягкими, нежными, с менее выраженной мускулатурой по сравнению с альфами или бетами. Однако из-за отсутствия матки и других необходимых репродуктивных органов они не могли вынашивать детей, хотя некоторые врачи отмечали наличие зачатков рудиментарных структур, таких как недоразвитый канал, который иногда присутствовал у омег-мужчин.       Из-за особенностей своего развития мужчины-омеги часто рождались с серьезными проблемами со здоровьем. Многие из них страдали от врожденных пороков сердца, иммунодефицитов, хронических заболеваний опорно-двигательного аппарата или неврологических расстройств. Некоторые не доживали до взрослого возраста, другие становились инвалидами, полностью зависящими от поддержки общества или своих семей. Выживание Невиллета было настоящим чудом: он не только избежал тяжелых патологий, но и сумел адаптироваться к жизни в мире, где его существование воспринималось как аномалия. Возможно, его выживаемость объяснялась тем, что организм Невиллета компенсировал дефицит некоторых функций за счет усиленной работы иммунной системы или эндокринной регуляции.       Из-за своей редкости и уникальности мужчины-омеги стали объектом повышенного внимания со стороны общества. Их относили к категории странных, неестественных существ, которые не вписывались ни в одну из традиционных ролей — ни в роль доминирующего защитника, ни в роль нейтрального партнера, и к омегам-женщинам их никогда не причисляли. Вместо этого их воспринимали как развлечение, как экзотическое явление, которое можно использовать для удовлетворения собственных желаний. Невиллет сталкивался с этим интересом с самого детства: люди испытывали любопытство, задавали навязчивые вопросы, а иногда даже пытались эксплуатировать его особенности в своих целях. Но как только он отказывал в интимной близости, интерес моментально угасал. Для многих он был просто игрушкой, которую можно было выбросить, если она перестала быть удобной или доступной.       Кроме того, Невиллет всю жизнь боролся с повышенной тревожностью. Он научился справляться с некоторыми симптомами благодаря самодисциплине и опыту, полученному в строгой английской семье, однако полностью избавиться от этого ему так и не удалось. Иногда тревожность возвращалась с новой силой, особенно в стрессовых ситуациях или когда он чувствовал себя уязвимым. Например, во время своего цикла, когда уровень гормонов резко возрастал, Невиллет замечал, что тревожность усиливалась, а контроль над эмоциями становился сложнее.       Однако, несмотря на свое пожизненное клеймо, он никогда не пытался скрыть свою природу. Ему не удалось избежать проблем с самооценкой, но это не значило, что он стыдился себя или пытался притвориться кем-то другим. Раз уж он был феноменом, омегой-мужчиной без патологий, то зачем скрываться? В конце концов, он научился стоять за себя.       И теперь, когда он вспомнил обо всём этом получше, ему пришла в голову мысль, что Ризли заинтересован в нём только потому, что он омега-мужчина. Но в этот раз Невиллет не обвинял и не отказывал — ему нравился Ризли настолько, насколько может нравиться малознакомый человек. Если этот альфа просто хотел попробовать чего-то необычного в жизни, Невиллет позволял этому случиться. Высока была вероятность, что это его единственный в жизни шанс переспать с кем-то, кто ему симпатизирует.       — Прости, тебе не нравится? — неожиданно, в хаосе собственных мыслей, возник теплый и низкий голос. Ризли аккуратно убрал руку с талии, приподнялся на локте и посмотрел на его профиль. — Ох, Невиллет, если тебе так не нравилось, стоило сказать… я же не знал…       — Всё нормально.       — Ты… тебя потряхивает, Невиллет, — подобное поведение знатно напрягало. — Ты же знаешь, что нет ничего страшного, если ты всё же передумал и хочешь спать отдельно. Мы сделаем так, как хочешь ты.       — Ризли, — мученически прошептал он. — Всё нормально. Это из-за усталости.       — Ты начинаешь трястись из-за усталости?       — Иногда.       — Какая глупая ложь, — беззлобно прозвучали слова. Он призрачно коснулся шелковистых волос. — Я не стану делать ничего, Невиллет. Ты напряжен и боишься.       — Я не боюсь.       — Как скажешь, — медленно вытянув из пучка шпильку, Ризли убрал её на тумбочку. — Ты устал, просто спи, ни о чём не переживай. Я никогда не причиню тебе вреда, будь я проклят и убит на месте, если это не так. Теперь поспи, ты так сильно вымотался… Завтра я прокачу тебя на мотоцикле.       В этот раз, уложившись, он не потянулся к нему и не обнял.       Невиллет почувствовал себя ещё хуже, поэтому пару минут он потерпел ради приличия, а затем лёг на другой бок и придвинулся к парню. Его намек был понят, и рука вернулась на талию, а вторая накрыла голову, изредка приглаживая волосы.       В самом деле, раз Невиллет приехал к этому человеку домой и, кажется, никто не собирался его насиловать, то он не откажет себе. Если ему позволили украсть кроху внимания и заботы, он заберёт столько, сколько дадут.       От Ризли очень приятно пахло гелем для душа, остатками парфюма, феромонами… Невиллет различал свежесть и лёгкость хвои, какой-то глубокий, насыщенный запах леса, не надоедающий и не вызывающий головную боль. Этот альфа будто пах чистотой, свободой и природой. Его запах не был тяжёлым или навязчивым. Даже спустя несколько минут не возникало желания оторваться, избавиться от этого аромата, что было удивительно для особенно чувствительного юноши. В большинстве взаимодействий с альфами, которых у закрытого Невиллета было как кот наплакал, ему хотелось зажать нос или перестать дышать. Но здесь… от Ризли пахло тем, чего у Невиллета никогда не было — детством, которого он не знал. В его аромате жили воспоминания, не принадлежавшие омеге: летние ночи в деревянном доме с потрескивающими половицами, где бабушка стелила свежее бельё с запахом луговых трав; рассветы у реки, когда первые лучи солнца цеплялись за шепчущие листья ольхи; радость возвращения в тёплый дом, где печь щедро делилась теплом после часов, проведённых в зимней вьюге.       У Невиллета не было таких моментов в памяти — ни бабушкиного дома с его уютными трещинами, ни свободы бегать босиком по росе до самого утра, ни того особенного чувства, когда замерзшие пальцы оттаивают у горячей печки. Но сейчас, в этом полузабытьи, когда его сознание медленно растекалось между сном и явью, а лицо уткнуто в шею альфы, он вдруг обретал все эти ощущения. Через кожу, через дыхание, через биение крови в висках — они становились его собственными.       Ризли дышал историей, которой у Невиллета никогда не было. И теперь, в этом тихом моменте, он дарил ему все свои воспоминания.       Объятия были нежными и тёплыми, как будто родными, самыми настоящими. Словно они не узнали друг друга несколько часов назад.       Ризли гладил его по голове так аккуратно и чувственно, что хотелось самому подставиться под ладонь. Он держал руку на талии, большим пальцем лениво двигая по линиям тела, и размеренно, спокойно дышал, с каждым новым выдохом заставляя волосы трепетать — прямо вместе с невинной и уязвимой душой никогда не знавшего ласки чужих рук омеги.       От промелькнувшего в голове осознания, что всё это лишь из интереса к его природе, заболело сердце. Но Невиллет так долго был один, ограничивал себя от любых взаимодействий, не позволял привязаться ни себе, ни другим. Мог ли он позволить себе быть таким жалким и слабым хотя бы раз в жизни?       Это было странно — чувствовать такой комфорт и отдаваться ему в первый день знакомства. Кто бы мог подумать, что быть обнятым огромным и на вид грубым мужчиной так приятно. То, насколько Ризли превосходил его в размерах, вызывало писк внутри Невиллета — это тоже был его фетиш! Он был достаточно высок, поэтому найти кого-то выше него, кто смог бы заинтересовать и понравиться, было нелегко. Но как же идеально все его скрытые предпочтения уместились в одном человеке.       Невиллету были неизвестны эти чувства — он никого к себе не подпускал и тем более не ложился в кровать с человеком, которого знал день. Однако Ризли был так чуток с ним. Сам нервничал и смущался, не знал, как сказать, посмотреть или потрогать. Он не создавал впечатления плохого парня, хоть и выглядел в своей одежде немного резковато и дерзко. Одежда не меняла характер — Ризли прикасался к нему так, словно Невиллет был хрупким, он отслеживал, как и что говорит, чтобы не задеть и не показаться грубияном. Он убеждал его и успокаивал, а теперь, когда они лежали в обнимку в кровати, альфа не совершал никаких поползновений. Казалось, он действительно был искренним. Даже если за всем этим крылся подтекст.       Все его старания, взгляды и ненавязчивые предложения порождали в Невиллете только больший интерес и благодарность за то, что его не принуждали к контакту. Даже если он в итоге на всё соглашался, у него всё равно был выбор сказать «нет».       Невиллету было так тепло и хорошо, что он не хотел засыпать, чтобы не прекращать чувствовать эти благоговейные прикосновения, но он действительно устал и потому через несколько минут, успокоив разум и сердце, уснул.       А проснулся он уже в другом положении, но в тех же руках. И кто знает, быть может, это было первое утро в его жизни, когда он не верил в реальность происходящего.       Ризли, давно проснувшись, одной рукой обнимал его, прижавшегося к боку, а другой сидел в телефоне. Невиллет радовался и смущался, давил в себе улыбку и прикрывал глаза.       — Проснулся? — голос был сиплым ото сна, отдавался вибрацией во всём теле.       — Да.       — Что ты хочешь поесть на завтрак? — он снова гладил его волосы, поправлял их, чтобы не лезли в лицо, и кончиками пальцев проходился по бархатной, порозовевшей щеке. — Бриоши, круассаны, тосты… я могу заказать для тебя рийет, улиток, мясо. Любую выпечку. Есть целые завтраки.       — Ты не готовишь? — стеснённо спросил он, глубоко вдыхая.       — Готовлю, могу сам тебе всё приготовить, — горделиво усмехнулся Ризли. — Но это займёт больше времени.       — Ты куда-то спешишь?       — Нет, но я думал, что ты — да.       — Нет. У меня никаких планов.       — Отлично, — он прозвучал счастливо, убрал телефон и потёр лицо. — Тогда я могу украсть тебя на весь день.       Невиллет предпочёл на такое ничего не отвечать.       Кухня была наполнена ароматом жареного лука и специй, а за окном медленно разгоралось утро. Ризли ловко управлялся со сковородой, подбрасывая овощи одним уверенным движением запястья. Между ними уже не витало то неловкое напряжение первых часов знакомства — теперь их беседа текла поразительно легко, как у давно знакомых людей.       — Как же так? — Ризли ухмыльнулся, бросая взгляд через плечо. — Ни разу не сбегал ночью? Не пробирался в клубы? Не уговаривал случайных прохожих купить тебе пиво?       Невиллет фыркнул, откинувшись на спинку стула.       — Нет, если честно. Правила не нарушал. Алкоголь впервые попробовал только в восемнадцать.       — Что? — Альфа замер с лопаточкой в руке, брови взлетели к волосам. — Так что, весь подростковый возраст — только учебники и скука?       — Ну… Да.       — Эх… — Ризли покачал головой, но в глазах вспыхнул озорной огонёк. — Ничего, наверстаем упущенное. Правда, во взрослом возрасте это уже не то… — он повернулся, опёрся о столешницу и лукаво прищурился. — Зато нас теперь в любой клуб пустят без вопросов. И пиво сами купим.       Невиллет закатил глаза, но не смог сдержать лёгкой улыбки.       — Не вижу в этом ничего захватывающего.       — Да ладно! — Ризли оживился, его голос звенел азартом. — Это же чистый адреналин! Нарушаешь правила, пьёшь до восемнадцати, убегаешь от полиции… Чувствуешь себя настоящим взрослым…       И вдруг его голос дрогнул. Улыбка застыла, взгляд ускользнул куда-то в сторону, будто он увидел в углу кухни что-то, чего там не было.       — А потом думаешь, как бы вывести запах сигарет, чтобы родители не узнали…       Невиллет заметил, как пальцы Ризли слегка сжали край столешницы.       — Тебя… ругали? — спросил он осторожно.       Ризли моргнул, словно возвращаясь в реальность. Его улыбка стала странной — тёплой, но с лёгкой горечью где-то в уголках губ.       — Пф, конечно, — он пожал плечами, но в его голосе появилась натянутая лёгкость. — Я же был уверен, что взрослый и независимый… А родители просто не понимали, что в пятнадцать-то я уже сам решал, что мне делать, — он шумно выдохнул. — Я частенько заставлял их волноваться.       Невиллет видел, как взгляд Ризли снова стал отсутствующим и как его дыхание замедлилось. Это было странно и чуждо — разве нужно раскрывать такие эмоции человеку, которого знаешь два дня? Но Невиллет не мог винить этого мужчину в подобном, понимая, что у каждого по-разному выстроен внутренний мир.       — Это нормально, — тихо сказал Невиллет. — Они просто хотели, чтобы ты вырос хорошим.       Ризли фальшиво надул губы, изображая обиду, но глаза его были пустыми.       — О, ну да…       Невиллет выпрямился и посмотрел на него уверенно.       — Ты вырос хорошим человеком.       Ризли замер. Что-то дрогнуло в его лице — лёгкая тень, пробежавшая по глазам, едва заметное расслабление в плечах. В конце концов он выдохнул, освобождаясь от давящих чувств.       — Ладно, — он толкнул тарелку с омлетом через стол. — Ешь, пока горячий. А то я тут старался, знаешь ли.       И в этом моменте, в тихом утре на кухне, что-то неуловимо изменилось.       Ризли не соврал, когда сказал, что покатает на мотоцикле — они действительно поехали во вчерашний бар, чтобы забрать байк, а затем пешком пошли в ближайший магазин экипировки.       Сколько бы Невиллет ни отнекивался, он не смог уговорить этого упрямого альфу не покупать ему личный шлем, однако Ризли сказал:       — Ты не можешь вечно ездить с открытой головой.       — Вечно?       — Конечно, а ты думал, что отвяжешься от меня так легко? У меня в планах купить домик в Италии и прожить остаток жизни там, наслаждаясь красными закатами под бокал домашнего вина. С тобой.       Это было слишком смелое и самоуверенное заявление для тех, кто знаком два дня, но Невиллет позволял себе помечтать и поверить в сказку. Ризли даже уточнил у него, комфортно ли Невиллету гулять без макияжа, и это был безошибочный способ понравиться. Быть настолько внимательным к другому человеку — нелегко, люди зачастую довольно эгоистичны, но этот парень, казалось, весь себя растратил в его небесных глазах.       — Я крашусь не потому, что не уверен в себе, а потому, что люблю краситься и выглядеть красиво.       — О, но ты постоянно выглядишь красиво…       И вот так целый день!       Вот так — это постоянные неловкие, но очень искренние комплименты. Ризли был крайне щедр и трепал языком без остановки. Он предлагал сфотографировать Невиллета на фоне каждой красивой стены или башни, а если это был куст с цветами, он в обязательном порядке, словно невзначай, бурчал под нос:       — Боже, ну эти цветы просто уроды на фоне тебя.       Или:       — Слава Богу, я не слеп и могу воочию видеть такую красоту…       А Невиллет, никогда не славившийся разговорчивостью, говорил много, смеялся и смущался, поддавался, принимал сорванные с клумбы цветы в качестве подарка, с удовольствием ел ванильное мороженое, синнабоны, пасту… он съедал всё, что покупал ему Ризли, без зазрений совести.       Он прижимался к нему на большой скорости, воодушевлённо хихикал, когда они разгонялись на пустой трассе, глазел по сторонам, когда они выехали загород, с упоением слушал рассказы Ризли о своих воспоминаниях, связанных с тем или иным местом. Они стукались шлемами, не слышали друг друга из-за ветра и звукоизоляции, непрерывно и не моргая держали зрительный контакт на светофорах.       Невиллет садился спереди на остановках, смущённо реагируя на тёплые руки вокруг его талии. Он тянулся к управлению, и Ризли позволил ему сжать руки на руле, накрывал своими ладонями и подсказывал, как правильно контролировать направление.       На закате они поехали в какое-то Богом забытое кафе за чертой города, где, по словам альфы, он маленьким часто проводил вечера. Там они сели за плетёный потертый столик на террасе, заказали еды и умиротворённо разговаривали. Им столько всего нужно было друг другу рассказать, стольким поделиться — двух вечеров не хватило бы, поэтому они жадно внимали словам, улыбались и смеялись до боли в животе и слёз.       Их свидание подошло к концу, Ризли довёз его до Фурины, которая не могла сделать нормальное лицо при виде них двоих, отдала сумку и хотела задержать разговором, но они быстро свалили.       Невиллет не пригласил зайти к себе — у него дома не было убрано, и везде валялись те вещи, которые ни одна живая душа не должна была видеть. Ризли этим ни капли не расстроился, он только не мог выпустить из хватки ладонь, всё держал, облокачиваясь на мотоцикл.       И снова они тихонько перебрасывались фразами, блестящими и горящими глазами глядя друг на друга, всё стеснённо да робко, будто боялись чего-то оба — своих мыслей и мечтаний. Невиллет прятал свои неловкие улыбки, поджимал губы, бросал пышущие, полные странных чувств взгляды из-под пушистых ресниц. Ризли всё видел, и до того это казалось ему невинным, до того очаровательным, что его больное сердце, впрочем, не потерявшее способность любить, переполнялось странной привязанностью, проникновенностью к этому человеку.       Ризли хотел рискнуть. Слегка, совсем слабо, он потянул Невиллета на себя, вопросительно и волнительно глядя ему в глаза, словно спрашивая, прося оттолкнуть или быть ближе, позволить, если так диктует желание. Он наверняка торопился, его юношеская горячность могла подвести, но он, в избытке чувств, нахлынувших на него, всё тянул и тянул его к себе, пока они не сократили расстояние между их телами до сантиметров. И он ещё раз заглянул в зарумянившееся лицо, чтобы увидеть разрешение или отказ, но увидел только эту зудящую робость, чистый стыд, какой бывает только у людей, никогда не знавших такой близости. Он тихонько прошептал «да?» — и ему так незаметно кивнули, будто боялись умереть на месте от этого движения, и альфа склонил голову, прикоснувшись своими губами к чужим.       От соприкосновения сентиментальный и стыдящийся парень вздрогнул, замер, словно леденел, но не оттолкнул и ждал, чтобы его повели. Ризли вёл, но не настолько он ещё лишился ума, чтобы делать их детский поцелуй взрослым. Простое касание губ к губам, нежное и совсем целомудренное, но Невиллет начал мелко дрожать, его руки слегка тряслись, и он весь, казалось, переполнялся самыми разными эмоциями.       Но Невиллета вело даже от такого — он начал глубже дышать и хотел оторваться, чтобы вздохнуть, но ему не позволили. Стоило отвернуться, его за лицо сразу же поворачивали и возвращали в процесс, а он совсем не против такой настойчивости теперь. Его щёки горели и чесались, а по ним проходились пальцами, и перспектива всё же позвать Ризли к себе уже не казалась плохой, потому что внизу живота затягивался тугой узел.       Однако, как только первая такая мысль возникла в его голове, поцелуй прервался.       Ризли счастливо и влюблённо улыбнулся, посмотрел на мокрые губы и напоследок быстро чмокнул их со словами:       — Так и знал, что ты сладкий.       Неожиданно стыд в Невиллете перекрылся вспышкой гнева.       Точно. Как он мог забыть? Он ведь всегда это знал.       Ризли с ним только потому, что он омега-мужчина — редкость, экзотика, объект любопытства. Невиллет так забылся в этих новых, непривычных ощущениях, позволил себе поверить во взаимный интерес, даже начал думать о том, чтобы пригласить его к себе домой. Даже представил, как они проведут вместе ещё больше времени… Но теперь эта мысль казалась абсурдной. Ему было больно, и это злило его ещё сильнее. С чего бы ему быть расстроенным теперь? С чего он посчитал, что между ними может быть симпатия, если он с самого начала знал, по каким причинам Ризли заинтересован в нём. Невиллет позволил себе быть рядом и разрешил Ризли обмануть себя. Здесь не о чем было сожалеть и не на что обижаться.       Отстраняясь, Невиллет чувствовал, как вся его нежность испарялась, словно её и не было. Внутри закипала решимость защитить себя, свои границы. Это была его самая простая, идеально выработанная реакция. Ему нужно было постоять за себя, за свои чувства. Он выпрямился, поджал губы и посмотрел прямо в глаза Ризли.       — Ты получил достаточно удовольствия сегодня? — спросил он холодно, почти отстранённо. — Хватило ли тебе этого дня со мной, чтобы покрыть твоё любопытство?       Ризли замер, явно не ожидая такого поворота. Его брови чуть приподнялись, а взгляд стал серьёзным. Он выглядел действительно озадаченным, словно ничего не понимал, и Невиллет мысленно похвалил его за актёрскую игру. Он встречал и таких, хотя, конечно, чаще всего, стоило ему спросить напрямую, никто не пытался удержать его.       — Что ты имеешь в виду? — осторожно спросил альфа, поражаясь ледяному взгляду.       — Спрошу прямо, — голос Невиллета был ровным, холодным, как сталь, хотя внутри его бушевала настоящая буря. Он прикладывал все силы, чтобы скрыть дрожь в голосе и тонкую нить обиды, которая прорывалась наружу. — Ты возишься со мной, потому что я омега? Мужчина-омега.       Ризли замер, его брови чуть приподнялись, а затем он опустил взгляд, явно собираясь с мыслями. Но эта пауза, этот момент молчания, сказал Невиллету больше, чем любые слова.       Это то, чего требовалось доказать. Хотелось закричать, но вместо этого он лишь глубже вжался в свою маску безразличия.       — Ничего страшного в твоём любопытстве нет, — произнёс он отрешённо, глядя прямо перед собой, избегая встречаться взглядом с мужчиной. Альфа продолжал молчать, и Невиллет решил, что это знак. Знак того, что пора закончить эту историю и уйти. Здесь ему больше нечего делать. — Я благодарен, что ты вел себя подобающе и воспитанно вчера и сегодня и не проявлял никакой настойчивости. Но дальше ничего не будет. Был рад познакомиться, Ризли.       Он развернулся, готовый шагнуть прочь, но его внезапно схватили за руку. Крепкая хватка Ризли заставила Невиллета дёрнуться от неожиданности. Когда его развернули к себе, он почувствовал, как внутри вспыхивает яростный огонь.       Вырвал свою руку, сделал шаг назад, стараясь сохранить хоть какое-то достоинство. Желчь подступала к горлу, но он проглотил её вместе с болью, которая начала расползаться по груди. В благодарность за эти несколько дней он не станет оскорблять этого человека. По крайней мере, не сейчас.       — Не прикасайся ко мне, — злобно прошипел он, сильно хмурясь. Его голос был полон ядовитой ноты, которая звенела в воздухе, как разбитое стекло. — Кем ты возомнил себя, чтобы так себя вести?       Ризли, казалось, наконец нашёл свои слова. Его лицо исказилось от смеси удивления и боли.       — Подожди, всё не так, — начал он, делая шаг вперёд, но Невиллет сразу же отступил ещё на шаг, создавая между ними безопасное расстояние.       — Это тебе стоит подождать, — перебил он, и его голос стал более резким. — Мне не нужно ничего объяснять, я не желаю слышать никаких оправданий. Я знаю достаточно, чтобы догадаться о причине интереса. Меня не обижает твоё любопытство, в конце концов, омег-мужчин действительно мало, возможно, будь я на твоем месте, поступил бы также. Однако ты не имеешь права проявлять по отношению ко мне силу.       — Ты ошибаешься, я не… — начал было альфа, но его слова только разжигали пламя гнева в душе омеги.       — Ошибаюсь? — ядовито сорвалось с его уст. — О, поверь, я не ошибаюсь. Если бы я был неправ в своих догадках, тебе бы не потребовалось и секунды, чтобы ответить мне.       — Невиллет, мне нужно было буквально пару секунд, чтобы собраться с мыслями, — несмотря на явное напряжение, Ризли не звучал агрессивно. Его тон был мягким и спокойным. — Настроение между нами резко изменилось, ты напал на меня с обвинениями, конечно, я растерялся. Я понимаю, что ты сталкивался с неуважительным отношением, но сейчас не этот случай.       — Неужели? Почему ты считаешь, что сейчас всё по-другому? — он сложил руки на груди, внутренне надеясь услышать от этого альфы объяснения. Ему правда хотелось верить.       — Ты нравишься мне, — как на духу выпалил Ризли, не отводя взгляд. — Просто нравишься. Не потому, что ты омега, Невиллет. Пожалуйста, дай мне шанс. Вчера и сегодня с моей стороны не было никакой лжи, никакого притворства. В моих словах не было скрытых смыслов, я не утолял своё любопытство.       Невиллет замер, словно его ударили. Его руки, скрещенные на груди, слегка дрогнули, а брови сошлись на переносице. Он ожидал чего угодно: оправданий, попыток сгладить ситуацию, даже насмешек, но не этого. Не такого прямого, честного признания, произнесённого тоном, полным искренности. — Ты… нравлюсь тебе? — переспросил он, и его голос дрогнул на последнем слове. Слова звучали странно в его ушах, будто он не мог поверить, что они вообще имеют место быть. Особенно сейчас, когда он был так уверен в своей правоте, так уверен, что Ризли такой же, как все остальные.       Ризли сделал ещё один осторожный шаг вперёд, но на этот раз Невиллет не отступил. Его ноги словно приросли к земле, а сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.       — Да, — ответил просто, без лишних эмоций или попыток убедить. Его взгляд оставался твёрдым и открытым, как будто он давал Невиллету возможность видеть каждую мысль, каждый намёк на ложь, если бы она существовала. — Я понимаю, что это звучит странно. Мы ведь только познакомились вчера, верно? Но иногда… иногда чувства не подчиняются логике, правда?       Невиллет опустил глаза, стараясь собраться с мыслями. Внутри него бушевала буря противоречивых эмоций: гнев, который всё ещё не хотел отступать, недоверие, но теперь к ним примешивалась и другая эмоция — надежда. Слабая, едва заметная, но она была.       В конце концов, никто не пытался заполучить его таким способом. Никто не говорил ему таких вещей, только чтобы уложить в постель. И ему нравился Ризли…       — Как ты можешь говорить такое? — спросил он тихо, почти шёпотом. Его голос больше не был резким или обвиняющим. Теперь в нём появились нотки усталости, словно он исчерпал все силы, чтобы продолжать злиться. — Мы едва знаем друг друга. Это всего лишь день, Ризли. Один день. Ты даже не представляешь, кто я на самом деле.       Ризли чуть заметно улыбнулся, и эта улыбка была мягкой, почти печальной.       — Возможно, ты прав, — сказал он, кивая. — Может быть, мне следовало бы подождать, прежде чем говорить такие вещи. Но знаешь что, Невиллет? Иногда первые впечатления оказываются самыми честными. И моё первое впечатление о тебе… оно не связано с тем, кто ты физиологически. Мне очень нравятся твои глаза… — казалось, будто он сам смутился подобного, но не опустил взгляд. — И твой стиль в одежде… и, в общем, ты мне правда нравишься, даже если всё это поспешно.       Невиллет почувствовал, как ком в горле становится ещё больше. Он хотел возразить, хотел сказать, что это слишком красиво, чтобы быть правдой. Что невозможно испытывать такие чувства после одного дня знакомства. Но слова застряли где-то внутри, не находя выхода.       — Почему ты должен верить мне? — продолжил альфа, словно читая его мысли. — Правильно, ты не должен. Но позволь хотя бы показать тебе, что мои слова искренни. Дай мне время. Дай нам время узнать друг друга лучше. Если через неделю, месяц или даже год ты поймёшь, что я ошибался или что мои чувства были просто… порывом момента, я приму это. Но сейчас я говорю правду.       Невиллет медленно поднял глаза и встретился с Ризли взглядом. В его серых глазах не было ни тени лжи или сомнения. Только искренность и что-то ещё — что-то тёплое, мягкое, почти трепетное.       — А что, если я не хочу рисковать? — прошептал он, и в его голосе зазвучала настоящая боль. Это в самом деле был большой риск для него. Он, знавший всю жизнь только потребительское и уничижительное отношение к себе, должен был теперь слепо довериться парню, которого знал пару дней.       Ризли протянул руку, но на этот раз не сделал попытки прикоснуться. Он просто держал её между ними, как символический жест, который Невиллет мог либо пересечь, либо разрушить.       — Я не могу обещать, что никогда не причиню тебе боли, — сказал он тихо. — Я человек, Невиллет. Люди ошибаются. Но я могу обещать, что буду делать всё возможное, чтобы этого не случилось. И если ты решишь, что не готов доверять мне прямо сейчас, я пойму. Но, пожалуйста, дай мне шанс, не отворачивайся от меня…       Невиллет долго молчал, глядя на эту протянутую руку. Каждая клеточка его тела кричала, чтобы он убежал, спрятался, защитил себя от возможной боли. Но ведь он вернулся в Париж, чтобы попытаться исправить свою жизнь, чтобы… измениться, так? Если он желает изменений, то должен рискнуть. Даже если очень страшно.       И, сделав глубокий вдох, он медленно протянул свою руку навстречу.       — Хорошо, — прошептал он едва слышно. — Давай рискнём. Солжёшь мне…       — Я клянусь, что не солгу, — перебил его Ризли, беря его руку в свою. Его пальцы были тёплыми и уверенными, и это прикосновение почему-то успокоило омегу. Они сократили расстояние между друг другом, и Невиллет задумался о том, что снова хочет поцеловать этого мужчину.       — Хорошо, — он сделал ещё один шаг назад, чувствуя, как сердце падает в пятки от прошедших эмоций и того, что произошло. Тревога внутри него разгоралась, но он старался задавить её, прижимаясь к крепкому плечу. Ризли медленно обнял его.       — Хочешь ещё целоваться? — через пару минут, проведённых в неловком молчании, альфа спросил на свой страх и риск, но не встретил негатива. Он почувствовал робкий кивок. — Это не… это не попытка запудрить тебе мозги, и я не озабоченный, если что, просто предложил, мне показалось… возможно, ты захотел бы, но ты всегда можешь сказать мне «нет». И сладкий ты не буквально, я сказал, не подумав, просто ты так мило покраснел и…       — Хватит, — Невиллет задохнулся от стеснения. — Я понял…       Ризли не стал ждать повторного разрешения. Он медленно, почти осторожно, приблизился к Невиллету, давая ему возможность отстраниться, если захочет. Но омега не двигался. Его сердце колотилось так сильно, что он боялся, как бы мужчина не услышал его громких ударов. Альфа наклонился, и их губы встретились в мягком, тёплом поцелуе.       Невиллет закрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте. Поцелуй был таким тёплым, искренним, полным заботы. Но почему-то где-то глубоко внутри него начала разгораться искра возбуждения. Это было настолько неожиданно, что он замер, пытаясь понять, что происходит. Ведь это был всего лишь поцелуй, спокойный и ласковый, без намёка на страсть или похоть. Так почему же его тело реагировало так странно?       Когда их губы наконец разомкнулись, Невиллет сделал шаг назад, чтобы собраться с мыслями. Он чувствовал, как щёки начинают пылать, но это было не просто смущение — оно перемешивалось с чем-то другим, более интенсивным. Словно его тело противилось разуму, требуя большего, и он не желал поддаваться подобному обсуждению. Его щёки горели, он был красным и чувствовал, как тяжелеет внизу живота с каждой секундой больше.       — Неви…       — Пока, — поспешно бросил он, разворачиваясь и убегая в подъезд.       Дыхание даже за закрытой дверью дома восстановить не получалось, и по тому, как горело его тело, он мог с уверенностью сказать, что краска охватила уже и шею, и грудь. Во рту было сухо, он шумно сглатывал и раздумывал над вероятностью умереть от сердечного приступа или разрыва какого-то клапана, потому что то, с какой скоростью билось его сердце, определённо было неадекватно и нездорово.       Невиллет был уверен, что если сейчас коснётся себя так, как хотел ещё вчера в баре, то опорочит ту нежность и чистоту, что произошли с ним сегодня. Но как же ему быть? Ведь только вспомнив ощущения чужих губ на своих, широких ладоней на талии и, мать его, этого торса, он заметно твердел снизу и, блять, тек. Была ли подобная реакция неадекватной? Между ними не было страсти сейчас.       Будет ли он плохим и грязным ублюдком, если позволит себе поддаться греховным желаниям?       Ему неизвестно, насколько высоко либидо Ризли, но вот его собственное скоро пробьёт небо. Он надеется, что они разделят животную озабоченность на двоих, если у них что-то выйдет. Но пока…       Пока что Невиллет, сверкая пятками, бежал в душ, чтобы вымыться и скорее забежать в комнату, где он в обязательном порядке зашторит свои блэкаут-шторы, выключит свет, включит светильник и достанет ключик из-под матраса, открывая верхний ящик комода.       Он был уверен, что если на свет выплывет содержимое этого грёбаного ящика, то он ни в этой, ни в следующей жизни не сможет избежать всемирного позора.       Выбор между плагами был немного сложен — из-за резкого и неожиданно накатившего возбуждения Невиллет не мог решить, чего хочет, но у него было мало времени — всё между ног болело, ныло от желания, а по бёдрам уже щекотливо стекала смазка. У него не так много игрушек, по крайней мере, он так себя утешал.       Его шкаф хранил тщательно подобранные сокровища — не для посторонних глаз, а исключительно для личного удовольствия. Три пробки, каждая со своим характером: две силиконовые, нежные и податливые, как сама кожа, и одна металлическая — холодная, тяжёлая, использовавшаяся редко, но хранимая как напоминание о разнообразии ощущений. От хвоста, купленного в порыве любопытства, он избавился ещё в Великобритании — шерсть раздражала, намокала, оставляла неприятное ощущение на чувствительной коже.       Но настоящей гордостью коллекции были вибраторы — семь совершенных творений, каждое со своим значением. С зажимом и без, изогнутый для точечного воздействия, ребристый для волнообразного удовольствия, реалистичный, повторяющий каждую деталь натурального органа, и даже тот, что с пультом дистанционного управления — для тех случаев, когда хотелось отдать контроль в чужие руки. Таких случаев, тем не менее, никогда не возникало.       А ещё — аксессуары. Кольца и чулки. Целая россыпь: с подтяжками и без, ажурные и гладкие, чёрные как смоль и цвета утреннего неба — на любой вкус, для любого настроения.       Иногда настроение требовало чего-то особенного, Невиллет устраивал целые представления перед зеркалом. Надевал чулки, те самые, с кружевными манжетами, короткую юбку-плиссе, сужал фокус до отражения бёдер и живота — и доводил себя до оргазма. Ему нравилось, как шёлк скользит по коже, как кружево очерчивает линии тела, как преображается его отражение.       Это не было игрой в женщину. Это не означало смены гендерной идентичности — он оставался мужчиной, просто находил особое удовольствие в этом игривом переосмыслении традиционных атрибутов. Для него это было формой самовыражения и сексуальной свободы, а не отражением внутренних противоречий. Это был его личный ритуал, способ познать себя со всех сторон — без стыда или ограничений.       Он хватал небольшой вибратор и падал на кровать, впопыхах всовывая в себя пару пальцев, принимая сидячее положение, и подготавливал себя. Резкие, рваные и торопливые движения не вызывали удовольствия, но ему хотелось скорее ощутить внутри себя что-то большее, чем пальцы, поэтому он не заморачивался об этом. Он вставал на колени, не мог долго продержаться, упирался головой и предплечьем в матрас, проникая пальцами глубже и из последних сил растягивая тугое кольцо мышц. Несдержанные вздохи спадали с его губ, пока волосы начинали раздражающе лезть в лицо и мешаться. Он нервно перекидывал их на другое плечо, упирался щекой в матрас и глубоко дышал. Ему нужно было немного потерпеть, но его мокрый член пульсировал так, что отдавал в голову.       Мысли вновь возвращались к Ризли, и теперь каждое движение его пальцев принадлежало уже не ему самому, а тому, чей образ не отпускал сознание. Каждый выдох, каждый стон посвящался не пустым стенам комнаты, а тому единственному, чьи глаза смотрели на него с такой нежностью, что даже сейчас, в одиночестве, от этого воспоминания по коже бежали мурашки. Он так хотел верить в то, что может нравиться, что может привлекать не потому, что он омега. Его убеждали в этом, смотрели искренне и, сколько бы Невиллет ни пытался найти толику притворства в серых глазах, малейший намёк, он ничего не смог отыскать, кроме честности.       Он стоял на коленях, опершись о помятые простыни, пальцы скользили внутрь, и в этом было что-то предательское — будто он отдавал себя тем воспоминаниям, тем взглядам, тем рукам, которые касались его так, словно он что-то хрупкое и драгоценное. В полумраке комнаты ему мерещилась тень Ризли за спиной, тепло его дыхания на шее, низкий голос, шепчущий что-то на ухо.       Пальцы шли глубже, и он закрывал глаза, представляя, что это не его рука, а чужая — более твёрдая, более уверенная, знающая точно, где нажать, как заставить его задрожать. Он предавал себя этим фантазиям, этим картинам, что разворачивались под веками, и в этом было что-то постыдное и прекрасное одновременно.       Наконец, закончив подготовку, он резко придвинул подушку ближе, вставал на колени и зажимал её между бёдер, создавая нужное давление. Пальцы — липкие от смазки, дрожащие от предвкушения — с трудом находили кнопку на вибраторе. Лёгкий щелчок, жужжание, и игрушка оживала в его ладони.       Он был небольшой, аккуратный, всего десять сантиметров, но изогнут с хирургической точностью — будто создан специально, чтобы находить внутри него ту самую точку, от которой темнело в глазах. Невиллет закусывал губу, чувствуя, как по спине пробегала дрожь.       — М-м…       Глухой звук вырывался против его воли, когда он отводил рукой ягодицу и подносил вибрирующий наконечник к растянутому входу. Первое касание — холодное, неожиданное — заставляло его вздрогнуть. Второе — уже осознанное, медленное — заставляло пальцы вцепиться в простыни.       И вот он — резкий, влажный толчок внутрь.       — А-ах!..       Его голос разбивался о бетонные стены, слишком громкий, слишком откровенный, но ему уже было всё равно. Вибратор входил глубже, и изгиб идеально упирался в то самое место, от которого мгновенно подкашивались ноги. Он непроизвольно прогибался, живот горячей волной прижимался к подушке, а пальцы бессмысленно цеплялись за ткань.       Жужжание становилось громче, вибрация — интенсивнее, и он уже не мог сдержать прерывистых, неровных стонов. Каждый толчок игрушки внутрь заставлял его спину выгибаться дугой, каждый вздох — тихий, жалобный выдох.       Господь, за столько лет использования подобного его фантазия стала невероятно хорошей, и теперь отличить реальность, где он тёрся о подушку, и выдумку, в которой он объезжал Ризли, было почти невозможно, если не открывать глаза.       Он остервенело и рьяно делал себе приятно, опускал руку на красный и сочащийся член, сжимал его и скулил. Не замечал, как от переизбытка эмоций по вискам текли редкие слёзы, а по груди катились капельки пота.       В комнате становилось до одури жарко, но ничего из этого Невиллет не замечал — в его сознании он из раза в раз насаживался на член милого его душе Ризли, который сжимал его сочные, влажные бёдра пальцами и поддавался движениям, чтобы всадить поглубже. Отлично получалось представить на лице Ризли выражение поглощающего возбуждения. Его потемневшие глаза, тяжёлое дыхание, сжатые челюсти и низкие стоны. Его полные обожания и вожделения взгляды, липнущие к телу, его выдохи, слова о том, какой Невиллет умница, как хорош и как красив. И поцелуи его, наверняка, были бы с привкусом чего-то сладкого, нежного, но каждое смыкание зубов на коже имело бы собственнический характер.       И даже то, что его бёдра затекли и лишились сил, начав заметно дрожать, он не замечал. Под закрытыми веками у него был целый порнофильм с ним в главной роли, какое ему дело до внешних признаков усталости?       Всё же он кончал быстро из-за перевозбуждения, сперма пачкала простынь и подушку, а Невиллет заваливался набок, ещё какое-то время поскуливая и вздрагивая от вибрации на простате.       Открыв глаза, он всё же оказывался один в залитой красным светом комнате. Ризли не было, а в его заднице всего-навсего игрушка.       Невиллет игнорировал чувство разочарования и одиночества, быстро приводил себя в порядок, менял постельное бельё и падал в душистую кровать, хватаясь за телефон.       Даже когда тяжесть усталости навалилась после мощного оргазма, а веки предательски слипались, Невиллет не мог оторваться от чата. Ризли не отпускал его — сообщения сыпались одно за другим: длинные тексты, смешные голосовые с характерным смешком, за которыми следовали комплименты, от которых по коже бежали мурашки.       Особенно его забавляли фото - те самые, что альфа сделал днем, но теперь с абсурдными подписями:        «Главная достопримечательность Парижа (извините, Эйфелева башня)»       «Эти дурацкие тюльпаны испортили кадр с идеальным омегой»       Каждое сообщение вызывало странную смесь смущения и смеха, а где-то глубоко внутри — щемящее тепло, которое он не мог объяснить. Но усталость взяла свое. Пальцы сами набрали «спокойной ночи», прежде чем сознание окончательно отключилось.        И только утром, потягиваясь в лучах солнца, он увидел ответ:        «Спокойной ночи, Невиллет. Я рад, что встретил тебя и провел время рядом.»       Простая фраза, ничего особенного, но почему-то именно она заставила его прижать телефон к груди, словно пытаясь удержать это тепло подольше.