Consecratio

      С того дня они стали проводить действительно много времени вместе — столько, сколько им позволяли их графики. И, конечно же, это не ушло от внимания друзей, которые считали своим долгом как-либо комментировать происходящее.       Ни для кого не было секретом, что Ризли — человек невлюбчивый и почти незаинтересованный в отношениях. Но то, как быстро он был очарован и загипнотизирован Невиллетом, не могло не удивлять. Конечно, могло сложиться впечатление, будто этот мужчина одинаково игрив с любым симпатичным ему человеком и готов обременять себя лишь сексом на одну ночь, однако это была лишь игра, притворство, носившее исключительно беззлобный характер; он прекращал заискивать, как только понимал, что его начинают воспринимать всерьёз.       В свою очередь, о Невиллете нельзя было сказать ничего. Единственным человеком, знавшим его до возвращения в Париж, была Фурина, но она признавалась, что не знает родного брата настолько, чтобы судить о его романтических способностях.       Так или иначе, Фурина атаковала брата, пытаясь одновременно сблизиться с ним и вызнать какие-то подробности. Однако такое упорство лишь отталкивало и пугало Невиллета — он не шёл на контакт, предпочитая оставаться закрытым и скрытным.       На Ризли нападали все, кому было не лень: друзья из университета, с мотоциклетной базы и даже знакомые, услышавшие слухи, были очень заинтересованы в его изменившемся статусе.       Это продолжалось пару месяцев, прежде чем все эти люди сдались, так и не получив ни грамма информации. Новоиспечённая пара не желала раскрывать ничего из того, что происходило между ними, — особенно когда все вокруг были так неуважительно настойчивы. Казалось, для всех остальных это был лишь повод для новой шутки или ресурс для удовлетворения любопытства.       Только Навия и Клоринда оставались в стороне от этой шумихи. По их словам, то, как вели себя все остальные, было неприлично и оскорбительно. Их не интересовало, как складываются отношения, они не хотели лезть не в своё дело.       В любом случае, Невиллет не мог жаловаться на свои первые в жизни отношения. Ризли, почувствовав себя чуть свободнее в действиях, через месяц повторил поцелуй, всё так же не делая его слишком серьёзным и не пугая неопытного в любовных делах парня.       Не то чтобы сам Ризли был опытным. У него были лишь одни отношения в восемнадцать лет, продлившиеся не более четырёх месяцев, но он старался быть хорошим для Невиллета.       И у него получалось. Первый месяц они провели в некотором напряжении, но Ризли никогда не проявлял неуважения, не пытался надавить или принудить к чему-либо. Когда ему отказывали во встрече или прикосновениях, он не пытался настоять. Ни разу за два месяца с его стороны не было никаких странных взглядов, слов или касаний — это позволяло Невиллету довериться.              Каждая их встреча начиналась легко: короткие разговоры о повседневности, немного смеха, иногда просто молчание, которое, однако, не казалось неловким. Ризли умел слушать, а Невиллет, привыкший держать все мысли внутри, постепенно начал открываться. Это были маленькие шаги: сначала рассказы о пустяках — учёбе, книгах, которые он читал, фильмах, которые смотрел. Потом появились более личные темы: воспоминания о детстве, о годах в Англии, о студенчестве.              Ризли внимательно выслушивал каждое слово, не перебивая. Он задавал вопросы, но только тогда, когда чувствовал, что Невиллет готов на них ответить. Иногда, если видел, что парень замыкается, мягко переводил разговор в другое русло, чтобы дать ему передышку. Именно такая чуткость заставляла Невиллета понемногу опускать стены, которые он так долго возводил вокруг себя.              Он не знал, правильно ли так быстро сближаться, но не было никого, у кого можно было бы спросить совета. Поэтому он решил поступать так, как того желает, а если будут последствия, то он справится с ними. Ему хотелось надеяться, что последствий, после которых он окажется разбит, не будет.              Физическая близость тоже развивалась постепенно. Первые недели ограничивались случайными прикосновениями: лёгким касанием руки, когда они шли рядом, или поддержкой за локоть, если это было уместно. Каждый такой момент вызывал у Невиллета внутреннюю тревогу, но Ризли всегда давал ему время привыкнуть. Если видел, что прикосновение вызывает дискомфорт, сразу отстранялся, не задавая лишних вопросов.              Когда они оба привыкли друг к другу, к невинным поцелуям и прикосновениям, лишённым ненужной вульгарности, Ризли стал прилипчивым — и за это бесстыдно получал. Тогда-то и раскрылась ещё одна новая сторона Невиллета: несмотря на смертельную стеснительность, он отлично дрался. Он не скупился на удары, когда Ризли, хоть и в шутку, заигрывался в своих намерениях. Омега отвешивал ему болезненные подзатыльники, бил локтями в рёбра, шлёпал по спине. Ему всё ещё время от времени было тяжело быть с кем-то так близко, но Ризли поразительно быстро стал частью его зоны комфорта.              У них была сотня свиданий за эти два месяца, и, несмотря на порой откровенно идиотские шутки мужчины, Ризли оставался очень мягким и аккуратным. Невиллет не знал других его сторон — рядом с ним альфа был нежным и чутким. Время от времени он дарил ему цветы. Чуть позже, когда они узнали друг друга получше, стал приносить его любимую еду, которую сам ненавидел. А Невиллет, используя все свои силы и преодолевая удушье от стеснения, делал ему подарки в ответ — от брелка для ключей, сделанного собственными руками, до недорогого серебряного браслета.              Невиллета было легко очаровать — немного внимания, любви и заботы, и он падал, сокрушённый нуждой в ласке. Чем дольше длились их отношения, тем глубже засыпала его настороженность и тревога.       Первыми, кто попросил познакомиться с Невиллетом, стали Кэйя и Чайлд. Они выглядели и звучали нормально, без подоплёки. Выразили желание просто познакомиться и, возможно, подружиться, потому что им было очень интересно, кто тот человек, с которым Ризли теперь проводит всё своё время.       Обговорив это заранее, Ризли получил согласие Невиллета, и таким образом они вчетвером оказались в ирландском пабе.       Невиллет придавал большое значение этой встрече, потому что за это время успел понять: эти люди — самые близкие друзья Ризли. Они были с ним, когда из жизни ушли родители, и помогли подняться с колен. В одном из душевных разговоров Ризли назвал их почти семьёй, а на вопрос «почему почти?» ответил:       — Ну, у них свои отношения и своя жизнь. Они не могут постоянно быть со мной. Мы, конечно, идём по жизни рука об руку, но у них своя роль. Роль семьи принадлежит другим людям.       Тяжело было об этом думать, потому что такие мысли неизбежно приводили к размышлениям о том, что было с альфой после того, как он потерял свою главную опору. Подобное всегда вызывало ноющую боль в сердце и много сожалений — потеря родителей никогда не бывает простой, особенно если ребёнок был к ним близок. Невиллет видел, что Ризли даже спустя несколько лет всё ещё не оправился от этого, и задавался вопросом: возможно ли вообще когда-нибудь преодолеть нечто столь ужасное?              Он никогда не был близок с семьёй — в детстве его отправили к малознакомым родственникам и оставили там до совершеннолетия. В Париж он приезжал редко, чаще родные навещали его сами, но ни с английской семьёй душевной связи не сложилось, ни с кровной — она давно распалась. Лишь младшая сестра, Фурина, упрямо поддерживала отношения, не давая им окончательно исчезнуть. Без её назойливых сообщений, звонков и бесконечного напора они бы давно потеряли друг друга из виду. Но Фурина была его полной противоположностью: общительная, импульсивная, живая. Если бы не она, Невиллет никогда не оказался бы на том концерте и никогда не встретил бы Ризли.       Невиллет был плох в социализации, и вопрос о том, как скоро его тревога обретёт физические проявления, был лишь вопросом времени. Они приехали немного раньше и сели за забронированный стол. Омега окаменел, кусал внутреннюю сторону щёк и постоянно оглядывался, а затем, словно стыдясь самого себя, отворачивался и опускал голову. Он совершенно не знал, как общаться с людьми: как строить диалог, что спрашивать и какое выражение лица делать, чтобы не показаться отмороженным.               Однако Кэйя и Чайлд — прирождённые простаки с минимальным количеством клеток мозга, поэтому они вваливаются в заведение с громким смехом, умудряясь по пути поздороваться даже с незнакомцами. Невиллет дёргается и рвано выдыхает, услышав их приближение.              Как только двое оболтусов вживую и вблизи увидели Невиллета, их смех мгновенно стих, а позы из расслабленных и фамильярных стали ровными и строгими. Они посмотрели друг на друга, затем на Ризли, снова друг на друга и в конце концов уставились в сапфировую чистоту его глаз.              — А-ху-еть, — прошептал Чайлд.              — Ага, — кивнул Кэйя.              Во-первых, для паба, пропахшего пивом и копчёной рыбой, где завсегдатаями были они трое да сорокалетние отчаянные мужики, этот омега был одет неестественно… порядочно. В своей бежевой укороченной толстовке, в идеально выглаженных брюках… На его голове — высокий хвост, за спину спадали густые белые волосы, среди которых затерялись и голубые крашеные прядки. На лицо ложилась волной сине-белая волнистая прядь, дёргающаяся вслед за каждым движением или порывом ветра. Макияж лишь дополнял и без того очаровательное лицо. Невиллет выглядел настолько хрупко, чисто и субтильно, что два друга начали чувствовать себя самыми противными, грубыми обрыганами во всём мире. «Какого черта мы притащили его в эту вонючую дыру?» — мелькнуло у них в голове. И почему Ризли, видя такого человека, даже не попытался предложить более достойное место для встречи?              Во-вторых, в этом юноше странным образом сочетались утончённая, почти чувственная грация с леденящей строгостью: мягкие черты контрастировали с резкими линиями скул, хрупкость — с внутренней стальной силой. В его облике была какая-то щемящая нежность, но при этом — непоколебимая, почти надменная уверенность. Он сидел, откровенно чужой среди этих заляпанных пивными кругами столов, как живое напоминание о том, что существуют иные миры, где нет ни липкого от алкоголя пола, ни хриплых пьяных пересудов, а только кристальная чистота линий и безупречный вкус.               Возможно, Кэйя подумал, что вшивый пес Ризли не дотягивает до него.       — Да, ты его точно не достоин, — Чайлд не постеснялся озвучить свою мысль вслух. Это было первым, что он сказал, присаживаясь напротив. — Но теперь мне понятно, под каким нехуёвым каблуком мой друг.       — Невиллет, безмозглая дыра с языком — Чайлд. Пара идиотских и говорящих глаз — Кэйя, — Ризли словно утомился за одну секунду: закатил глаза и недовольно изогнул брови.       — Мы рады наконец воочию увидеть и познакомиться с таинственным парнем Ризли, — на губах Кэйи заиграла издевательская улыбка, а брови Невиллета едва заметно дёрнулись в удивлении.       — Почему таинственным?..       — Ну, тебя мало кто видел, и Ризли секретничал, ничего не рассказывал.       — Именно. Поэтому, когда мы заметили его одухотворённое состояние, то всерьёз задумались, не принимает ли он тяжёлую наркоту. Потому что это было супер странно, — Тарталья скорчил такое лицо, словно был одновременно возмущён и удивлён, а затем потянулся к телефону, отвечая на сообщение.       — Мы правда рады знакомству, — Кэйя прозвучал так вежливо, что хотелось скривиться и попросить его прекратить. Столь уважительный и спокойный тон не сочетался ни с его характером, ни с внешностью. — Сколько вы уже вместе?       — Пару месяцев, — любезно подсказал Ризли, забирая меню у официанта.       — Слушай, Невиллет, если тебя нужно спасти, дай знак, ладно? Я не понимаю, почему такой, как ты, встречается с кем-то вроде этого, — Тарталья сам рассмеялся собственным словам и выглядел раздражающе иронично, произнося это.       Ризли не дал Невиллету ответить на эти дурацкие реплики. Он коснулся его колена и перевёл внимание на меню. Тот слегка вздрогнул, растерянным и беспокойным взглядом посмотрел на него. Альфа, близко-близко к лицу, шепотом советовался с ним, что хочется поесть, и они сошлись на стейке, пасте, двух салатах и безалкогольных лимонадах. Пара друзей добавила к заказу ещё тонну выпивки, еды и общую огромную пивную закуску.       Невиллет вежливо отказался от алкоголя, аргументировав это тем, что с утра дела, а Ризли не пил, потому что обязан отвезти его домой. Друзья одновременно шутливо закатили глаза.       То, как физически напряжён был переживающий возлюбленный, Ризли чувствовал отчётливо: его спина оставалась идеально ровной, поза непоколебимой, а каждый ответ обдуманным и выверенным, словно он боялся сказать что-то не то. И единственное, что оставалось Ризли в качестве поддержки — гладить его ногу в широковатых штанах и участвовать в разговоре, потому что попытка поговорить с ним прямо сейчас только отяготила бы ситуацию.              Чайлд и Кэйя опьянели только спустя два часа беспрерывного вливания в себя алкоголя, и тогда, по старой традиции всех паршивых друзей, начали рассказывать позорные истории про Ризли.       — Однажды во дворе мы соревновались, кто громче выкрикнет слово «хуй», — с хохотом начал Чайлд, размахивая руками. — И вот Риз на втором же заходе оранул так, что его мама услышала через три улицы! Она за ним с ремнём гонялась, клятвенно обещая «зашить ему эту пасть намертво».       Невиллет фыркнул, брови взлетели к волосам, а в глазах застыла смесь удивления и немого восхищения. Он бросил взгляд на Ризли, но тот только цокнул языком и смущённо отвернулся, будто подросток, пойманный на шалости.       — Какая… трогательная семейная сцена, — он тепло улыбнулся, слегка покраснев, словно стесняясь собственного веселья.       — Ага, а потом и Чайлду влетело! — подхватила Кэйя, лукаво подмигивая. — Только ему вдвойне — от своей мамочки и от мамы Риза. Чистый дабл-килл.       Тарталья вдруг оживился, хлопнув ладонью по столу:       — О, а помните, как мы «охотились» на того маньяка?! Боже, мы же полгорода перевернули!       Ризли тоже расплылся в улыбке, глаза потеплели при воспоминании:       — Я таскал отцовские ножи, чтобы заточить палки «для защиты». Хотя… — он заговорщицки понизил голос, — мы его не выдумали. Помните ту соседку с пятой улицы? Её сын как раз из тюрьмы вышел, а мы раздули слухи, что он каннибал.       — Точно! — Тарталья закинул голову назад, рыжие кудрявые пряди рассыпались по плечам. — Эта португальская тётя с пятёрки! Мы же Навию так запугали, что она месяц обходила тот район за три квартала!       — А потом вас шваброй отмудохала, — с довольной ухмылкой вставила Кэйя, — как петухов позорных.       — О, а помнишь наш первый визит в гости к правоохранителям? — Тарталья хлопнул себя ладонью по лбу с таким видом, будто вспомнил не позорный эпизод, а героическое прошлое. — Спасибо нашему дорогому Ризу за этот… э-э-э… культурный опыт.       — В смысле «первый»? — Кэйя приподнял бровь. — Их было минимум три.       — Но тот — самый памятный! — Тарталья оживился, обращаясь к Невиллету, чьи губы уже дрожали от сдерживаемого смеха. — Нам было по шестнадцать, Навия нас послала куда подальше, и что ты думаешь мы делаем? Правильно, по науськиванию этого парня тащимся в клуб.       Ризли сделал вид, что изучает узор на кружке.       — И знаешь, чем это закончилось? — Тарталья выдержал драматическую паузу. — Рейдом. Настоящим, взрослым, с фонариками и протоколами. И если бы не блюющий в толчке Кэйя, мы бы не попались, но наша Эльза местного разлива ужрался настолько, что рисковал выблевать свой желудок.       — Слышишь, я ещё напомню, как ты мне в ботинки наблевал!       — Да отсоси, не я это был!       — А кто?! Только такая ссаная гнида, как ты, могла стошнить именно в обувь. Я уже столько раз видел твою блевотню, что с уверенностью могу отличить её от чужой!       — Ой, всё, иди поплачь об этом.              Чайлд фыркнул и схватил бутылку, собираясь отпить, но в этот момент Кэйя, не теряя ни секунды, резко сжал пластик своими длинными пальцами. Струя воды вырвалась под давлением, брызнув Чайлду прямо в лицо. Капли разлетелись во все стороны — часть попала ему в глаза, заставив моргнуть, часть стекла по щекам, а остальное пролилось на футболку, оставив мокрое пятно.       Тарталья уже намеревался вылить графин чужого лимонада на синюю голову, но неожиданно за столом раздался несдержанный тихий смех, и оба друга синхронно повернули головы к заходящемуся Невиллету, который аккуратно прикрыл ладонью рот. Сидящий рядом Ризли прикрыл глаза, чувствуя, как под его ладонью расслабляются мышцы, и медленно выдохнул. Кэйя подхватил следом, потянулся за телефоном и сфотографировал намокшего друга, и наконец друзьям удалось добиться первой трещины. Невиллет смеялся! Чайлд бесился и обтирался салфетками, пока все, кроме него, веселились.       — Вот ты тварь просто, Кэйя Альберих, — злобно и оскорблённо прошипел он, в душе ликуя и радуясь их успеху.       — Я всё расскажу сяншену, он тебе трусы на голову натянет.       — О, обязательно пожалуйся на меня своему папочке-альфе, пусть он тебя пожалеет.       — Сука, вот я приду к тебе и снова потрахаюсь в душе, понял? И убирать не буду! Кончу тебе в шампунь, надеюсь, облысеешь.       — Тебе придётся драться с Мишель.       Невиллет повернулся с немым вопросом в живых глазах к Ризли, и тот притормозил на несколько секунд, справляясь с желанием поцеловать его прямо сейчас.       — Они всегда такие, — ему кивнули, склонили голову к плечу, очаровательно улыбаясь накрашенными губами. — Я очень хочу тебя поцеловать сейчас.       — Не надо, — смущённо пробормотал он, мгновенно вспыхнув. — Перед твоими друзьями неловко.       — Они, очевидно, уже наши друзья, — Ризли послушался чужого желания, но придвинулся ближе, взял бледную ладонь в свою и прошептал: — Боюсь, как бы они не забыли обо мне на твоём фоне.       — Вздор, — от щекочущего дыхания Невиллет потёрся щекой о плечо и заметно, очаровательно покраснел ещё сильнее. — Я слишком нервничаю и веду себя как идиот.       — Ты переживаешь, это нормально, — Ризли потянул к себе его руку и прикоснулся к ней губами. — Зато сейчас расслабился немного, да?       — Прекрати меня смущать, — это не было его истинным желанием, но он должен был быть воспитанным и приличным, а его красные щёки никак подобный образ не поддерживали. Между тем он всё же прижался к крепкому телу и не убрал руку, поджал губы, глядя на улыбку рядом.       — Я ничего не делаю.       — Нет, делаешь.       — Что?       — Всё.       Альфа утробно рассмеялся, оставил крепкий поцелуй на виске и вернулся к друзьям, пока Невиллет положил голову на его плечо и пытался отдышаться. Такие проявления романтики были чужды ему, но он очень старался совладать с собой и понять, что не становится плохим или распущенным, если позволяет своему мужчине невинно целовать себя при людях.       Чайлд и Кэйя игриво перебирали бровями, глядя на парочку, но продолжали разговор и не замолкали ни на секунду. Они, словно клещи, вгрызались в возможность и донимали Невиллета до тех пор, пока тот полностью не почувствовал себя комфортно.       Когда Невиллет ушёл в туалет, эти двое чертей тут же напали на Ризли с вопросами.       — Он просто пиздецки хорош, Риз.       — Ты уже готовишь ему кольцо?       — Вы уже переспали?       — Почему он так смущается?       — Мы нормально себя ведём или стоит быть поприличнее?       — Он ненавидит нас?              Тёмные брови поползли вверх, и Ризли закатил глаза.       — Он вас не ненавидит. Ему просто немного сложно общаться с людьми.       — Вы такие сладкие, это просто убийство, — ехидно заметил Чайлд. — Он сначала был таким скованным и строгим, а теперь такой хорошенький, о-ля-ля!       — Да, очень милый. Вроде и ударить может, и покраснеть, если ручку поцеловать, — Кэйя согласился, надул губы и по-доброму усмехнулся.       — Ударить может, бьёт больно, — в подтверждение кивнул мужчина, отпивая из стакана.       — У меня никаких вопросов к тебе, друг, — прошептал Тарталья. — Под таким каблуком в радость быть, а у него реально каблуки! Ты видел, Кэйя? — друг поджал губы, игриво дёрнул бровями и покачал головой в отрицании. — У меня сяншен иногда подобное носит. А вы, кстати, уже спали?       — Отвали с такими вопросами, — спокойно ответил Ризли, и двое друзей понимающе и слегка виновато кивнули.       — Какой же ты стал милый, Боже, — Кэйя усмехнулся и противно улыбнулся. — Но мы очень за тебя рады, правда. Вы отлично выглядите вместе, а ты такой чуткий к нему, что челюсть сводит. Невиллет очень хороший и приятный.       — Да, он так стеснялся просто лечь тебе на плечо! На нашем фоне это просто шок.       — Да, я знаю, что вам и потрахаться в комнате, полной людей, не проблема, — саркастично фыркнул альфа. — Может, по домам? Потому что Невиллет устал, мы скоро поедем.       — Да, сяншен в пути, но я очень рад тому, что ты наконец познакомил нас. Столько времени прошло, а мы не знали о таком…       — О Невиллете, — закончил Альберих, не позволяя лучшему другу сморозить глупость. — Давайте потом встретимся все вместе? Всей компанией.       — Я предложу.       Невиллет столкнулся плечами с незнакомцем в туалете и спешно извинился, даже не глядя в лицо тому парню. Услышал «не извиняйтесь, это я вас не заметил», но ему было не особо важно, поэтому он ушёл. За пару минут он успел разрешить внутренний конфликт и, вернувшись, сел очень близко к парню, сразу положил голову на плечо и не покраснел, когда его погладили по волосам, а затем начали перебирать торчащие прядки. Он решил, что не будет подавлять свои желания. Ему хочется ощутить заботу и нежность — так почему он должен волноваться о мнении неизвестных людей? А если воспротивятся новые друзья, то возникнет вопрос: чем они мешают? Вот именно, что ничем! Поэтому пусть Ризли дальше обнимает его, гладит и целует — ему всё нравится, а это самое главное. Такую смену настроения заметили все за столом, но никак не прокомментировали.              Ещё через час к их столу подошёл мужчина. Невиллет поднял голову с нагретого плеча и кратко кивнул в знак приветствия. Он почувствовал чужой феромон, но тот едва угадывался — хозяин запаха контролировал себя на высоком уровне.       — Невиллет, Чжун Ли, — альфа в строгом классическом костюме слабо тронул уголки губ в улыбке и махнул рукой.       Названный Чжун Ли выглядел умиротворённым и спокойным. Он протянул руку Чайлду, но тот, поднимаясь с дивана, потянулся за объятиями, на которые тепло ответили. Тарталья, не стесняясь, полез целоваться и моментально получил взаимность. Чжун Ли улыбнулся прямо в губы, что-то говорил между вздохами — ему то кивали, то качали головой, и снова принимались целоваться.       Этот мужчина был так статен, строг и одновременно с тем в его глазах читалось огромное количество нежности, когда он смотрел на своего партнёра. Чжун Ли выглядел старше их всех — на нём был строгий костюм кофейного цвета, из-под рукава поблёскивали часы, на пальцах золотые кольца; его волосы аккуратно уложены и едва доходили до лопаток. Он был высок, элегантен и банально привлекателен как взрослый, состоявшийся мужчина. Он казался чопорным и серьёзным, но казался ровно до тех пор, пока Чайлд не повис на нём со всей своей детской резвостью и радостью.       Неожиданно Невиллет засмотрелся на их взаимодействие дольше положенного, и его одолела зависть вперемешку с удушающим чувством вины и грусти: какие внутренние проблемы ему нужно решить, чтобы не стесняться Ризли и так же открыто проявлять любовь в общественных местах? Потому что даже голова на плече и поцелуй в руку вызывали в нём небольшой кризис. Он преодолел его, позволил себе и Ризли быть тактильными, но ему тоже хочется целоваться и не чувствовать себя после этого посмешищем. Чувствует ли Ризли тяжесть и обиду за то, что ему не разрешают подобных вещей? Думает ли о том, что выбрал себе в партнёры слишком обременительного человека?       Видимо, на его лице отразились чувства, и Ризли развернул его к себе за подбородок, приглаживая большим пальцем мягкую кожу.       — Я очень счастлив и благодарен, что ты был со мной сегодня, — сокровенно прошептал он, а в голубых блестящих глазах бурлили эмоции — от чувства вины до взаимной благодарности. — Не надо так много думать, Невиллет.       — Ризли…       — Если ты хочешь поговорить, предлагаю сделать это в более уединённой обстановке. Что думаешь?       Этот мужчина за такой короткий срок сумел хорошо познать его манеру поведения, то, какие мысли его одолевают и какие эмоции он чувствует, но не может выразить. Это обошлось им немного дорого — Невиллету было очень тяжело говорить о себе и своих проблемах, но с Ризли, который за все два месяца не сделал ни одного движения без разрешения и согласия, который так чувственно и внимательно к нему относился, становилось чуть легче.       Невиллет готов был молиться — этот альфа слишком хороший. Он целовал его руку, не разрывая взгляда, и дождался кивка. Сердце перестало сжиматься от тяжести. Он знал, что они смогут просто поговорить о чувствах и решить проблему.       Они все попрощались. Кэйя заявил, что ему нужно вернуться до того, как его женщина оторвёт ему голову. От внимания голубых глаз не ускользнула красивая машина Чжун Ли, очевидно выбранная не из бюджетного сегмента.       Когда они выходили из паба, молодой человек, выходивший вместе с ними, придержал для них двоих дверь. Невиллет оглянулся на Ризли, который подтолкнул его за талию вперёд, призывая пройти первым, бросил взгляд на неизвестного мужчину и с тихим «благодарю» вышел.       Только возле подъезда, уже проделав путь, они стояли друг напротив друга, держась кончиками пальцев, и молчали. Спустя пару минут Ризли спросил:       — Что тебя расстроило, Невиллет?       — Я не знаю, — неуверенно проблеял он, опуская взгляд. — Просто подумал… всё ли тебя устраивает в наших отношениях?              — А что меня может не устраивать? — он увидел чужое волнение, услышал в голосе сильное расстройство, и, наклоняя голову к плечу, мягко и тепло спросил.       — То, что я не могу так демонстративно вести себя с тобой на людях, как твои друзья и их пары, — как на духу выпалил он и замер.       — Нет, меня это не беспокоит, — Ризли улыбнулся, перехватывая прохладные ладони. — Это твой комфорт. Если тебе так вести себя тяжело, то и не надо себя заставлять.       — Но это, наверное, странно…       — Нет. У всех разные границы. Мне важна в первую очередь твоя искренность, твои настоящие желания, а не то, что ты заставляешь себя делать, чтобы соответствовать чему-то или кому-то. Посмотри на меня, — он не стал ждать, сам взял его за лицо и заглянул в глаза. — У тебя есть чёткое понимание своих желаний, просто научись быть уверенным в них. Не смотри на других, посмотри на себя, подумай, хочешь ли ты такого. Если да, то я помогу решить твою проблему.       — А если нет?       — То нет, — совсем просто ответил он и пожал плечами. — Я тебя ни к чему принуждать не собираюсь.       — Не будут ли на нас косо смотреть, если мы будем вести себя более открыто? — его красивые накрашенные губы сжались в тонкую линию.       — Никому до нас нет дела. Вот на Чжун Ли и Чайлда хоть кто-то покосился? — ответа не последовало. — И я не заметил, потому что никто не смотрел. Всем наплевать, у всех своя жизнь.       — Я, наверное, слишком много думаю, — теперь на место прошлого беспокойства пришло новое. Ризли усмехнулся и потянул его на себя, заключая в объятия.       — Ничего страшного. Для меня не составит проблемы спокойно объяснить тебе что-то. Главное, чтобы ты не изводил себя.       — Спасибо.       Невиллет уязвлённо зарылся в изгиб шеи и принял на себя всю заботу, что лилась. Альфа гладил по спине, целовал в висок и щёку, с улыбкой спросил, всё ли теперь хорошо, на что получил тихое:       — Да. Спасибо тебе.              А потом Ризли вновь отстранился, чтобы посмотреть на него, и Невиллет почувствовал, как к горлу подступает комок, а глаза предательски наполняются влагой. Он готов был расплакаться — от нахлынувшей, почти невыносимой нежности и от страха, что всё это мираж. Никто не смотрел на него так раньше: без тени оценки, без скрытого интереса к его особенности, без жалости или отвращения. Взгляд Ризли был полон такого безраздельного, чистого обожания и такой безусловной любви, что это физически болело, как будто в груди что-то трещало и разрывалось от переполнения.       Он нахмурился, пытаясь сдержать дрожь и спрятать накатывающую волну эмоций, но в реальности не решался даже моргнуть, боясь разрушить хрупкость момента. Он готов был отдать всё — свою осторожность, свои принципы, свою душу — лишь бы это продолжалось. За то, как часто и бесконечно мягко гладил его Ризли по волосам и спине, как какого-то пугливого кота. За то, как его пальцы, грубые и привыкшие к железу, с невероятной бережностью перебирали светлые пряди, запоминая их текстуру. За его улыбку, влюблённую, открытую, такую искреннюю, что в неё хотелось верить, даже зная все причины не верить. За то, как он обнимал его, не захватывая, не ограничивая, а просто держа, одной рукой нежно обхватывая талию, пальцами слегка вдавливаясь в ткань свитера, и эти прикосновения перестали ощущаться как угроза.       И именно в этот миг Невиллет осознал всю глубину своего одиночества — не только сейчас, а всегда. Потому что он не знал, как это — правильно. Не знал, с какой скоростью должны биться сердца при влюблённости, сколько недель или месяцев должно пройти, чтобы позволить себе такое доверие, такие взгляды, такие прикосновения. Ему не у кого было спросить. У него не было друзей, которые прошли бы через это, не было семьи как таковой, где он мог бы попросить совета.       Всё, что у него было, — это сбивчивый ритм собственного сердца, предательское тепло, разливающееся по жилам при каждом взгляде Ризли, и смутное, интуитивное понимание, что так — нежно, бережно, с таким вниманием — не обращаются с вещью. Так не смотрят на диковинку.       Возможно, два месяца — это смехотворно мало для мира, где любовь измеряют годами ухаживаний и проверок. Возможно, это безумие — довериться, влюбиться и захотеть человека так сильно всего за восемь недель. Но для Невиллета, который до этого не знал, что можно просто дышать рядом с кем-то, не боясь осуждения, эти два месяца стали целой вечностью.       Всё же, решив не скрывать своих чувств, он на выдохе, граничащем со стоном, тонко и умильно признался:       — Я тебя люблю.       Глаза Ризли округлились с кинематографичной медленностью. Он открыл рот, брови поползли на лоб, тело замерло, и, казалось, лёгкие больше не качали воздух, а сердце не билось. Он попросту не верил своим ушам и, заикаясь, переспросил:       — Чт… Что?       — Я не испытываю к тебе симпатию, я влюблён в тебя, — в нём говорила не храбрость, а лезущие через горло чувства. Каждый его вздох выжигал внутренности, каждая секунда грозилась стать последней в жизни. — Ты хороший, я ценю, как бережно и уважительно ты ко мне относишься. Я тебя люблю, и я готов зайти с тобой дальше…       — Я сейчас поцелую тебя.       Это было простым предупреждением. Ризли вжал его лицо в своё, прижался губами, а через пару секунд, не насытившись одним прикосновением, с его губ сорвались сиплые, вожделенные слова:       — Высунь язык, — голос Ризли был низким, густым от желания.       И Невиллет покорно подчинился, высунув язык в прохладный ночной воздух. В следующее мгновение его уже захватили горячие губы — обжигающе влажные, жадно обхватывающие его, сосущие, лижущие, заставляющие кровь пульсировать в висках. А потом — резкий захват, глубокий поцелуй, в котором не было места нерешительности. Ризли владел им полностью — держал лицо в сильных пальцах, оттягивал подбородок, заставляя открыться ещё больше.       — Шире. Открой рот шире.       И он вошёл — грубо, властно, вылизывая каждый уголок, заполняя собой всё пространство, не оставляя ни шанса на сопротивление. Его язык был горячим, настойчивым, будто хотел проникнуть глубже, чем физически возможно.       Невиллет взвизгнул, вцепился в плечи альфы, пальцы впились в мышцы, ногти вонзились даже сквозь ткань. Его брови сошлись от наслаждения, губы горели, тело дрожало, а внизу — жёсткая, невыносимая пульсация. Он застонал прямо в рот Ризли — бессильный, покорный, опьянённый.       Глаза закатились, веки дрожали, дыхание срывалось. Губы уже болели, распухшие от жадных укусов, но оторваться было невозможно — да ему и не позволили бы. Ризли отрывался лишь на секунду, чтобы вдохнуть, оценить заплывший от желания взгляд, и снова набрасывался, ещё более ненасытно.              Целовать Невиллета — это лучше, чем самый глубокий сон, слаще, чем первый глоток газировки в сорокаградусную жару, пьянее, чем самый крепкий алкоголь. Это мгновенно сводило живот в тугой узел, заставляло кровь приливать в пах, превращая в камень. Эти губы — мягкие, податливые, слегка неумелые — сводили с ума. Ризли давил их, кусал, вылизывал, впитывая вкус вишнёвой помады, вдыхая дурманящий запах его кожи, чувствуя, как дрожит всё его тело. И он чувствовал себя слабым, таким беспомощным, потому что это признание, этот взгляд — слезящийся, уязвимый — стоили дороже, чем его собственная жизнь.       Он знал Невиллета. Он столкнулся с последствиями его одиночества и недоверия, хоть и не в острой форме, лицом к лицу встречался с его тревогой, моментами истерики и паники: были ситуации, когда Невиллет мог внезапно испугаться его, отстраниться и попытаться сбежать. Приходилось, ориентируясь по ситуации, либо успокаивать и оставлять рядом с собой, либо позволять уйти, чтобы омега побыл наедине с собой.       Поэтому эти трепетные слова, произнесённые голосом, полным странного упрямства, неуверенности и надежды, выбили последнюю волю у Ризли. В этой мучительной борьбе, в этой попытке довериться вопреки всему было больше смелости, чем во всех его собственных подвигах и победах. Ризли поймал его взгляд, полный страха и ожидания, и больше не мог сдерживать то, что рвалось наружу. Всё его альфа-естество, вся его суть, которая обычно требовала действия, силы, напора, вдруг смягчилась и растворилась в одной-единственной, всепоглощающей потребности — защитить, согреть, уберечь эту хрупкую, только что рождённую надежду.       Ризли готов был встать перед этим человеком на колени, готов был сломать себе все кости, вывернуться наизнанку и склонить голову, только чтобы выразить благодарность, показать, насколько это признание для него значимо.       Он целовал, напирал, терял счёт времени, не в силах остановиться. И только когда Невиллет начал хватать воздух, дрожащими ладонями толкая его в грудь, Ризли наконец отпустил.              Он смотрел на запыхавшегося омегу, на его покрасневшие, влажные губы, на безумный блеск в глазах — и медленно, хищно улыбнулся.       — И я. Я тоже тебя люблю, — и собственный голос дал слабину, показал всю его внутреннюю дрожь, то, насколько сильно простые слова повлияли на него.       Невиллет загнанно дышал, упал лбом на плечо и пытался прийти в себя, а его осыпали поцелуями в плечо и шею, от чего он ёжился, всхлипывал и клал ладони на грудь.       — Нет, я не собираюсь заходить дальше сегодня. Не переживай, просто целую тебя, — утешающе говорил мужчина, прихлопывая по голове.       — Ещё одного… ещё одного такого поцелуя я не выдержу…       — Не буду, не буду, — со смехом пообещал он. — Я доведу тебя до квартиры.       Однако на этаже они снова поцеловались — и в этот раз по инициативе Невиллета, который в итоге оказался бесстыдно прижатым к стенке. И он не смел жаловаться — ему всё нравилось. Ризли бессовестно доминировал, развратно вытирал смешанную слюну на подбородке, греховно хрипел на ухо:       — Потише, детка, здесь эхо. Не заводись слишком сильно.       Вопреки словам, Невиллет очень громко стонал и бился головой о бетонную стену. Если Ризли продолжит так говорить, если продолжит так целовать, так гладить, то он кончит, а он от услышанного уже был на грани. Он чувствовал, как намокало нижнее белье. Тело прошибало возбуждением таким сильным, что он задыхался, хныкал, чувствовал влагу в глазах. Он был слишком разгорячён, слишком чувствителен, слишком зависим от таких поцелуев, от запаха Ризли, от веса его тела. Его скрытый фетиш на размеры ликовал, Боже! Его совершенно не было видно за широкой спиной мужчины, Ризли мог обнять его всего, подмять под себя…       Он назвал его «деткой». Это сносило крышу, это был последний гвоздь в крышке гроба, финальная черта. Омега из раза в раз, на каждом вздохе и выдохе постанывал, вжимался сильнее в него, искал хоть какого-то трения, а Ризли, заметивший это, остановился, взял пальцами его лицо и спросил:       — Тебя так… ты так завёлся от обращения? — но он видел, как заволокла дымка вожделения некогда чистые небесные глаза, как мокрые, зацелованные губы не смыкались и дрожали, и понимал, что парень не в себе. — Неви, детка, ты натурально сводишь меня с ума.       От таких слов Невиллет сокрушённо застонал. Его ноги раздвинули коленкой, завели её так высоко, что даже каблуки немного оторвались от пола. Ризли крепко сжал пышные бёдра, почти заставил сидеть на своей ноге и по-звериному оскалился:       — Потрись и кончи, мо амур.       — Нет, не могу, не могу, Ризли… — он был неадекватен, глотал стоны, весь трясся и сводил ноги. Единственной мыслью в его голове было — как бы не протечь на штаны возлюбленного и не опозориться.       — Можешь. Разве не этого ты искал? Я надёжно держу тебя, не упадёшь. Просто сделай себе приятно.       Стрелки растеклись от влаги, на губах не осталось помады, а тушь осыпалась. Это было выше его сил, он не мог сопротивляться. Держась за плечи, он позорно искал разрядки и по-девчачьи скулил, пока проезжался возбуждённым членом по ноге. Ему было горячо, жарко, влажно, неудобно, но безбожно хорошо, а когда он понял, что Ризли стоит неподвижно и просто смотрит, то закусил губу, запрокинул голову и снова бился затылком о стену, лишь бы немного отрезветь. Но он не мог — всё его тело было раскалено, а между ног зудело. Внизу живота искрилось, тлеющая спичка упала в керосин. Невиллет чувствовал себя натянутым нервом, норовившим вот-вот порваться. Ещё пара секунд, пара движений, пара слезинок и капелек пота, пара высоких оглушающих стонов — и он вскрикнул, продолжительно излился в собственное бельё, сильно затрясся и захватывал воздух ртом. Державшая его на весу нога начала подрагивать, а Невиллету сложно было даже закрыть рот, чтобы слюна не вытекала.       — Умница, ты отлично постарался, Неви, — Ризли подхватил его под бёдра и впечатал в стену, позволяя отдохнуть. Омега упал лицом в плечо, не переставая тяжело дышать. — Ты просто молодец, такой хороший. Дыши, мо амур, — в утешение и успокоение он снова гладил и целовал его красную, влажную кожу, жался виском к виску. — Я неприлично тебя люблю.       Невиллет не мог ему ответить, поэтому мужчина поискал в его сумочке ключи и открыл дверь квартиры. Он аккуратно уложил сокровище на идеально заправленную кровать, поцеловал в лоб и присел на корточки рядом.       — А ты? — осипшим голосом спросил Невиллет.       — Я… в порядке, — с улыбкой ответил Ризли. — Но мне жаль, что наша первая близость прошла в таком неподходящем месте. — Он стёр испорченный макияж с щёк, зачесал волосы и опустил уголки губ. — Я не так всё планировал…       — Нет, это неважно, — устало пробормотал Невиллет. — Всё хорошо.       — Ты в порядке? Потому что я сказал, что ничего не сделаю, но я поддался…       — Ризли, — бессильно и смущённо прозвучало в ответ. — Всё в порядке.       — Тогда я буду спокоен, — поцелуй, оставленный им на опухших губах, ощущался остро и нежно. — Помочь тебе умыться?       — Я справлюсь, но я хочу спать один. Прости…       — Не извиняйся, мо амур, — он поднялся, доверчиво улыбнулся и провёл подушечками пальцев по его лицу. — Отдыхай. Завтра я заеду за тобой, как освобожусь, ладно? Подумай, может, ты хочешь сходить куда-то.       — Хорошо.       — Люблю тебя, — в этот раз, склонившись, альфа поцеловал как нужно, но без особенного усердия.       — И я тебя, — немного стыдливо прозвучал ответ.       Ризли закрыл за собой входную дверь, и счастливая, широкая улыбка расползлась по лицу Невиллета. Он зарылся лицом в одеяло и завизжал.       

***

      Ризли поднял руку и опустил её почти перпендикулярно асфальту, не разворачиваясь лицом назад, потому что прекрасно знал — его знак не останется незамеченным. Он слегка взмахнул ладонью, и машина позади проехала вперёд, оставляя шоссе полностью свободным.       Ночь сегодня была приятная: тёплая, безветренная, но оттого в экипировке ужасающе жарко. Ему уже хотелось снять с себя сто слоёв одежды и смыть весь пот — это становилось его мечтой, но они только выехали. Слишком рано закругляться.       Сквозь шлем послышался мотор чужого двигателя. Ризли не нужно было оборачиваться, чтобы понять — его уже нагнали.       Задирая створку, ему насмешливо сказали:       — Тут камеры, не гони раньше времени, придурок.       — Я покажу им фак в камеру, — ответил альфа, ухмыляясь.       — Ну ты и идиот.       — Это мой личный бунт. Нечего было ставить ограничения здесь на шестьдесят! Никогда такого не было. Бред полный.              Друг рассмеялся, прожав газ и улетев вперёд раньше, чем Ризли успел моргнуть. Если это был вызов, то он его принимал. Они в обязательном порядке получат штрафы, их знали в лицо во всех отделениях, так почему бы не поиграться с представителями власти? Именно поэтому мужчина, как и обещал, отпустил руль на скорости, превышающей сто двадцать, чтобы занести руки над собой и продемонстрировать средние пальцы в фиксирующую их камеру.       На шоссе не было ни одной живой души, и друзья довели скорость на своих мотоциклах почти до критической отметки. Чёрный глянцевый зверь, мелькавший чуть впереди, съехал вправо, чтобы затем плавно и игриво свернуть налево и заставить Ризли повторить. Они переплетались на дороге, объезжая друг друга с разных сторон, но соблюдая достаточную дистанцию на случай непредвиденной аварии. Когда их встретил первый съезд, Ризли подали знак рукой отъехать на более безопасное расстояние, и он сбросил скорость, отставая, чтобы дать другу место. Благодаря хорошо освещённой дороге он отчётливо видел, как переднее колесо мотоцикла оторвалось от земли и задралось вверх под весом хозяина, пока заднее продолжало бешено крутиться. Раздался отрывистый рык мотора, который возможен только при резком добавлении газа. Ризли усмехнулся.       Мотоцикл, определённо играя с законами физики, завис на заднем колесе, а его хозяин балансировал, удерживая точку равновесия. Каждое движение было выверено: лёгкий наклон корпуса назад, плавное управление газом и полный контроль над происходящим. Даже в темноте, подчёркнутой лишь светом фар и отблесками на вращающемся колесе, этот маневр выглядел завораживающе. Этот парень любил хвастаться.       Ризли, наблюдавший за происходящим, невольно усмехнулся: этот парень был борцом за безопасное вождение, но не мог отказать себе в рискованных трюках. Очень хорошо, что они занимались этим ночью, когда дорога пуста.       Когда переднее колесо плавно опустилось на землю с незначительным ударом, они продолжили набирать скорость, к сожалению, не чувствуя ударов ветра по лицу. Подобное точно придавало бы им больше энергии и атмосферы. Фонари и заборы пролетали мимо их взора с огромной скоростью, и даже если бы у них было желание, они бы не успели рассмотреть что-то в этой бесконечно движущейся картине.       До финиша оставалось пару километров, и Ризли переключил передачу, выжимая из своего байка почти максимум и достигая небезопасной отметки на спидометре — двести девяносто. Лишь благодаря этому ему удалось обогнать друга и всё же приехать на пару секунд раньше. Ему крупно повезло, что на такой скорости под колёса не попался камень: он бы разлетелся на куски.       — Ты просто говнюк.       Когда они съехали на обочину и остановились, сняв шлемы и маски, Ризли моментально получил похвалу — самую сладкую в его жизни — и злорадно улыбнулся.       — О, да, спасибо, — гордо ответил он, вешая шлем на ручку руля и скрещивая руки. — Теперь ты мне должен.       — Ты на своём этом байке обгоняешь бывшего пилота формулы. Не думаешь, что твоё место не здесь?       — Отвали, Пьер, в хер мне не встала твоя вонючая формула, — он отмахнулся от друга, словно от назойливой мошки. — И MotoGP тоже, предвосхищая.       — Зря ты так, — парень улыбнулся ему, поправляя прямые каштановые волосы. Он замолчал, осматриваясь, и наслаждался глухой тишиной вдали от шума города. — Ты бы мог заработать кучу денег на этом.       — Не моё, — всё так же категорично пресёк Ризли, закидывая голову. — Нужно не забыть заехать к Давиду. Он сказал, у него что-то сломалось.       — Он не может сам разобраться? — Пьер насмехался, на его тонких губах появилась хитрая улыбка, которую Ризли, увидев, скопировал.       — Он умеет только красоваться перед девочками на мотоцикле, больше ничего. Стоит починить ему машину прежде, чем он разобьётся на ней.       — О, мы никогда не вымолим прощения у его мамы, если он пострадает.       — Надеюсь, я больше никогда в жизни не встречусь с этой дамой, — от воспоминаний альфа наигранно вздрогнул и растянул уголки губ. — Его мама хорошая, но… Боже, нет. Я больше не хочу слышать её криков.       Пьер искренне рассмеялся, хлопая друга по плечу.       — Я помню, как она кинула в Давида гаечный ключ, — сквозь смешки прохрипел он. — Нам пришлось запретить ей вход на территорию клуба после подобного.       — Она представляет угрозу безопасности, знаешь ли. Готов поспорить, она сможет поднять байк и кинуть его в кого-то из нас.       — Страшная женщина… ладно, забудем, — он встряхнул головой, расстёгивая и перетягивая ремешок перчаток на запястьях. — Планы на завтра есть?       — Да. С десяти до шести занят буду, — усевшись на мотоцикл, Ризли проверил время на телефоне. — Уже два часа. Поехали в гараж, нас там ждут.       — Не пойдём на второй заезд? — прежде чем Ризли натянул маску и шлем, Пьер покрутил головой в ожидании ответа, но тот отрицательно покачал головой.       — Ты уже продул мне. Реванш не предоставляю.       — Нечестно, мудак.       — Тебе давали реванш на твоей формуле? — Ризли вывернул руль в сторону, чтобы взять нужное направление. — Вот и я не дам.       Без попыток уговорить этого парня посоревноваться, Пьер прижал ладонь к груди в районе сердца и драматично осел на асфальт. Ризли хрипло рассмеялся, но его не было слышно за шумом мотора и шлемом, поэтому он просто вырулил, чтобы встать на нужную полосу, и прожал газ.       Когда они въехали на территорию мотоциклетного клуба, в центре на свободной трассе стояла куча людей. Оттуда слышалась громкая музыка, крики, говор и смех, виднелось множество лучей света — от фонарей, от фар и подсветки, встроенной или приклеенной к мотоциклам. Кто-то пытался дрифтить и падал, проезжая по дороге вслед за своим байком; это снимали на камеру, согнувшись пополам от смеха, а со стороны им подбадривающе рычали.       Кто-то уже расстелил старое покрывало на земле, превратив его в импровизированный стол. На нём стояли бутылки разной степени полупустоты: от дешёвого пива до чего-то явно самодельного, судя по мутному цвету жидкости внутри. Кто-то передавал самокрутку из рук в руки, её кончик тлел оранжевым в темноте. Ризли знал, что там не табак. Никто особо не прятался: здесь все свои, и если кто-то из местных жителей пожалуется, вряд ли это дойдёт до полиции. Они ведь знали, что к таким вещам лучше не лезть.       У дальнего края площадки группа парней собралась вокруг двух мотоциклов, которые стояли нос к носу. Один из них, заросший бородой до самых глаз, крутил газ, а второй держал на весу смартфон, записывая, как двигатель взревел, словно раненый зверь. «Давай, покажи, что можешь!» — кричали со стороны, и он действительно показал: мотоцикл дёрнулся вперёд так резко, что заднее колесо начало плавиться об асфальт. Запах горелой резины смешивался с бензиновым перегаром, но никто не обращал внимания.              Рядом, у костра, разведённого в бочке, двое девушек заливисто смеялись. Одна из них — в кожаной куртке с нашивками, другая — в лёгкой футболке, полностью грязной, пропитанной маслом и пылью. Их смех, казалось, перекрывал даже музыку. Между ними стояла пластиковая бутылка с чем-то ярко-синим, которую они передавали друг другу, делая большие глотки. Вокруг костра валялись пустые банки и обёртки, а кто-то уже начал рисовать углём на асфальте непристойные символы и стрелки, указывающие на победителей сегодняшних заездов.       На противоположной стороне трассы пара ребят в масках возилась с мотоциклом, который явно не заводился. Один держал фонарик, другой что-то ковырял под капотом. «Эй, ты уверен, что это вообще законно?» — спросил кто-то из толпы. «Законно? Да кому есть дело? Главное, чтобы копы не приехали», — ответил мастер, поднимая голову и ухмыляясь. Его руки были чёрными от грязи, но он, казалось, был доволен собой. Через минуту мотоцикл чихнул, потом заревел, и вся толпа взорвалась радостными криками.       А в глубине, там, куда свет фар почти не доставал, кто-то уже устроил небольшую гонку на выбывание. Два мотоцикла стояли рядом, их водители напряжённо ждали сигнала. Судья — парень с банданой на голове — поднял руку, а затем резко опустил. Рёв двигателей заглушил все остальные звуки, и через секунду оба байка исчезли в темноте, оставляя за собой лишь шлейф пыли и визг покрышек. Толпа побежала за ними, крича и подбадривая, хотя результат, скорее всего, решался на честность — здесь никто не заморачивался правилами.       И где-то вдалеке послышался едва различимый звук сирены. Все замерли на секунду, прислушиваясь. Но нет, это было не сюда. Просто машина скорой помощи или случайный патруль в соседнем районе. Толпа снова расслабилась, и вечер продолжился, будто ничего не случилось.       Это место оживало, как только солнце садилось.       Давид обнаружился развалившимся на диване в гараже, вдали от всей шумихи, что было удивительно. Он поднялся, чтобы отвести свой байк в сторону и позволить друзьям расположить их мотоциклы на нужных и безопасных местах, а затем встал у стены и упёр руки в боки.       — Ставь давай свой байк, — подчеркнуто пренебрежительно бросил Ризли. — Что у тебя опять не так?       Давид поморщился, словно от зубной боли, и ткнул пальцем в сторону своего байка.       — Да вот эта херня сцепления заела. Провал какой-то, бля, — начал он жаловаться, будто его только что предали все законы механики вселенной. — Я уже чуть не угробился на трассе, когда попытался переключиться.       Ризли остановился на полпути, медленно повернулся к Давиду и поднял бровь так высоко, что она почти исчезла под растрёпанными волосами.       — Сцепление? — повторил он, растягивая слова, будто пробовал их на вкус. — Серьёзно, блять, Давид? Ты знаешь, как это починить. У тебя руки есть? Как ты можешь кататься, не зная настолько очевидных вещей?       Пьер, развалившийся на диване с банкой энергетика в руке, фыркнул.       — О да, Давид, точно, — встрял он, даже не пытаясь скрыть издёвку. — Может, ты просто забыл, что кнопка «сделай всё сам» находится между твоими ушами? Или нет, стоп… там же пустота.       Парень бросил на него убийственный взгляд, но Ризли уже шагал к байку, качая головой.       — Ладно, гондон, покажу тебе, как это делается, потому что ты явно слишком ленивый, чтобы думать своей головой.       Он опустился на корточки рядом с мотоциклом, достал грязную тряпку и начал копаться в механизме. Его пальцы уверенно нашли нужный рычаг.       — Вот видишь эту херь? — сказал он, указывая на маленький шаткий штифт. — Это называется регулировочный болт. Уловил? Ре-гу-ли-ро-воч-ный болт. Ты вообще хоть раз заглядывал в инструкцию, которую я тебе дал? Или ты использовал её, чтобы подпереть зад?       Давид промямлил что-то невнятное, переминаясь с ноги на ногу, а Пьер снова влез с комментарием:       — Не, он наверняка её сжёг, чтобы осветить себе дорогу к холодильнику.       Ризли закатил глаза и продолжил работу.       — Значит, так, смотри внимательно, если, конечно, твой мозг способен воспринимать новую информацию. Берёшь ключ на десять, — он демонстративно достал его из набора инструментов, валявшегося неподалёку, — и аккуратно подтягиваешь этот болт. Не сильно, просто до упора, потом пол-оборота назад.       Он выполнил действия, попутно бубня под нос:       — Если перетянешь, то сцепление будет буксовать, как твой разговор с девушками на вечеринке.       Пьер прыснул со смеху, едва не расплескав энергетик.       — О, это ещё мягко сказано. В прошлый раз он три часа рассказывал одной девушке о том, какое масло лучше заливать в байк. Она ушла, пока он объяснял разницу между синтетическим и полусинтетическим.       — Заткнись, Пьер, — бросил Давид, но без особого энтузиазма. Он уже давно принял свою участь.       Ризли тем временем завершил регулировку и хлопнул по сиденью мотоцикла.       — Готово. Теперь заводи эту железную консервную банку и проверяй. Только не вздумай снова сломать, иначе следующий ремонт сделаешь сам. Я с удовольствием посмотрю видео, где ты слетаешь с мотоцикла.       Давид молча сел на байк, нажал на стартер, и мотор отозвался ровным гулом. Он удивлённо моргнул.       — Ну вот, работает, — сказал Ризли, вставая и вытирая руки о свою одежду. — С тебя причитается.       Пьер поднял банку в сторону Давида, словно провозглашая тост.       — За твою вечную беспомощность и нашу бесконечную жертвенность.       — Несмотря на то, что ты — слабое звено, мы всё ещё слегка любим тебя, — добавил Ризли. — Несильно. Совсем немного, скорее всего, потому что ты вызываешь жалость.       Давид только вздохнул, что-то бормоча.       — Вы знаете, что у нас появился новенький? — спустя пару минут молчания сказал Пьер, его глаза поднялись с телефона на друзей, ожидающих продолжения. — Ну, по крайней мере Мария сказала мне, что к ней пришёл парень и спросил, можно ли как-то тусоваться здесь со всеми.       — И что в этом такого важного, чтобы ты озвучил нам это? — саркастично ответил Ризли. — Сюда приходит грёбаное количество людей, а через пару месяцев они сваливают.       — Мария сказала, он симпатичный и она хочет его, — пояснил Пьер. — Буквально написала мне это только что.       — Мария хочет любого парня, который младше неё, — Давид взъерошил свои волосы, прыснув.       — Она спрашивает, знает ли кто-то парня по имени Жан Трембле.       — Франко-канадец? — вопросил Ризли, доставая из ящиков чистящее средство для лобового стекла. — Откуда нам его знать?       — С чего ты взял, что он франко-канадец, Риз? — спросил Давид.       — Трембле — франко-канадская фамилия, Жан — в целом очень канадское имя, — альфа усмехнулся. Он почувствовал короткую вибрацию в кармане и, достав телефон, увидел сообщение, а затем залился громким смехом.       — Что? — сразу спросили друзья.       Ризли утёр лицо, поворачивая экран с открытой перепиской к ним.       — Франк прислал мне фотографию и сказал: «Я засуну эти пальцы тебе в зад, Ризли Кейн».       Франк Донован был сорокалетним, огромным и бородатым ирландцем — копом, который часто посещал те же пабы и бары, что и трое друзей, и он также был тем, к кому всегда перенаправляли Давида, Ризли, Пьера и других приближённых к ним парней, если что-то случалось. Коллеги Франка знали их в лицо, но не хотели разбираться с этими засранцами, в то время как Франк был знаком с ними уже несколько долгих лет. Донован был отличным мужчиной, но он ненавидел то, что любил этих парней и спускал им всё с рук. Он мог бы отобрать у них права примерно тысячу раз, но каждый раз только штрафовал их и, возможно, иногда издевался.       Их первое знакомство состоялось, когда Ризли ещё не было восемнадцать, и он попал в участок за то, что пьяный уснул в национальном парке. В тот же день Франк познакомился с родителями этого юного паршивца, и в дальнейшем мама Ризли могла смело спрашивать у него, где её непутевый сын, потому что определённо точно, если Ризли не был дома ночью и не предупредил об этом, он был в отделе. Впрочем, всё то же самое касалось и Давида. Пьер в это время занимался своей карьерой в другой стране.       — Я сказал тебе, что не нужно тыкать своими факами в камеру, придурок, — рассмеялся Пьер.       — Я заплачу ему хоть десять тысяч, но не прекращу.       Они просидели в гараже ещё пару часов, попеременно бросая уничижительные комментарии в сторону Давида. Пьер натирал свой шлем до дыр, заговариваясь, пока Ризли продолжал копаться в своём байке, используя бесполезного друга в качестве раба. Шум с улицы постепенно стихал, люди расходились, но кто-то всё ещё оставался там, занимаясь своими делами. Когда стрелка на часах достигла ровно четырёх утра, Ризли отряхнулся, зачесал лезущие в глаза волосы и моментально пожалел об этом, потому что его руки были испачканы в масле.       Он выгнал друзей из гаража и уехал домой, где ещё до шести утра убирался и принимал долгий душ, пытаясь смыть с волос остатки масла. Только к половине седьмого утра ему удалось тяжёлым грузом упасть в кровать и осознать, что спать смысла нет.

***

      С того дня, когда они оба кончили в подъезде, между ними не было никакой интимной связи.       Это было проблемой. Это было большой проблемой для Невиллета.       Он не знал, как себя вести, и не обладал достаточной храбростью, чтобы проявить инициативу. Поэтому всё, что ему оставалось, — удовлетворять себя всем своим арсеналом до тех пор, пока Ризли что-то не сделает. Ему лучше поторопиться.       Хорошо, однако прежде всего существовала ещё одна проблема.       Одновременно с тем, как Невиллету хотелось зайти дальше, он знал себя и свои предпочтения. Загвоздка в том, что Ризли не знал ни о чём. И не было никаких гарантий, что он воспримет это хоть сколько-нибудь адекватно.       Так или иначе, в дни, когда он бесцельно сидел дома, потому что ему не с кем было гулять, кроме Ризли, всё, что оставалось делать, — удовлетворять себя. С того дня, когда между ними произошёл незапланированный фроттаж, его и без того достаточно высокое либидо стало слишком интенсивным. Это было проблемой, приходилось часто успокаивать себя, чтобы не попадать в проблемы и, тем более, не было никакого желания позориться перед своим парнем. Что бы он о нём подумал? Что он озабоченный?       Эти эмоции, ощущения, воспоминания засели в его голове. Они отравляли, отвлекали и, очевидно, привлекали слишком много внимания этого молодого юноши. Никогда ранее не испытывавший и малейшей близости с другим человеком, теперь он стал самым слабым рабом своего искушения. Не хотелось даже и бороться против подобного. Пока никто не знает и не осуждает его, пока это всё ещё является его грязной тайной, всё в порядке. Он постарается сохранить этот секрет.       В конце концов сегодня Ризли сказал ему, что будет занят в первой половине дня. Невиллет не имел никаких планов, исключая очередное свидание, поэтому покорно ждал назначенного времени, а до тех пор занимался собой и своим членом.       Ему нравилось быть возбуждённым — это было одно из самых захватывающих чувств, которые он испытывал в своей жизни. Его ноги слегка дрожали, изредка ныли из-за напрягающихся мышц, в животе словно рой бабочек проходился крыльями по внутренностям, а под кожей — целая армия муравьёв. Тепло, горячо, очень хорошо. Эта истома, отчаянное желание постоянно менять свою позу, сжиматься, поджимая колени к груди, и вытягиваться, обжигающие гортань стоны, пылающие щёки и чувствительное тело — иногда ему искренне хотелось находиться в подобном состоянии часами. Если бы его течки не были столь болезненными и адскими и протекали, как должно, это тоже стало бы лучшим его временем.       Он быстро кончил в первый раз и сейчас лежал пластом на своей кровати, мокрый и уставший, но желающий и знающий, что его тело способно на ещё один раунд. Нужно лишь немного отдохнуть, переждать и начать заново.       Невиллет ввёл в себя вибратор через пятнадцать минут: его колени были подогнуты, таз слегка приподнят и едва подрагивал, а голова закинута, утоплена в мягких перинах подушек. Он был очень чувствителен после первого оргазма, и обострённые нервы делали все ощущения вдвойне приятнее. С его уст спадали то тихие, то громкие стоны — откровенные, вульгарные и задушенные.       Кончить второй раз было всё же чуть сложнее, поэтому, когда игрушка оказалась полностью внутри него, он включил её, мгновенно откликаясь на вибрацию, и двигал рукой. Он делал это несколько минут, прежде чем нашёл свободной рукой на постели другой вибратор. Включив его и перевернувшись на живот, парень полностью лёг на матрас, пододвигая игрушку к своему возбуждённому и мокрому члену так, чтобы она прижималась к головке. Невиллет дрожал, стонал, поворачивался набок, чтобы стимулировать себя с двух сторон, и думал, что это очень обидно.       В самом деле, почему он настолько зациклен на подобном и входит ли это в норму? Почему он занимается этим вместо нормального обычного секса? Эта похоть скоро сведёт его с ума — стены этой квартиры тому свидетели, но что ему делать? Ризли не выглядел шибко заинтересованным в том, чтобы зайти дальше. Они не разговаривали об этом, не поднимали на обсуждение то, что произошло в тот день. Словно этого не было вообще. Может быть, проблема в самом Невиллете? Может быть, Ризли просто не желает его так?       Он излился на простыни с этими мыслями — подавленный и теперь испытывающий даже некоторое отвращение к самому себе. Лежал, отстранённо пялился в потолок, когда ему позвонили.       Сейчас, когда в его ладонях телефон с входящим вызовом от Ризли, стало ещё хуже. Ему было гадко от себя и от всех своих негативных мыслей. Этот мужчина водил его на очаровательные свидания, дарил цветы, подарки, одаривал вниманием и хорошо заботился. Почему Невиллет так сокрушается из-за чего-то столь незначительного?       — Алло? — его голос прозвучал слишком тихо и хрипло, и захотелось тут же сбросить. Не позориться, не говорить о том, какие мысли и чувства терзают его, не быть таким озабоченным. Быть нормальным и благодарным.       — Амур, привет, — голос альфы, наоборот, был полон жизненной энергии и теплоты. — Я освободился. Как ты смотришь на то, чтобы встретиться раньше? Я бы мог заехать за тобой, ну, где-то через сорок минут или часик.       — Ох, м-м-м, — Невиллет, раздавленный тяжёлым грузом вины на груди, сглотнул ком в горле и сжал ладони в кулаки.       — Если ты занят, то всё в порядке. Можем оставить время таким же, — что-то шумело на фоне, альфа отвлёкся, сказал что-то неясное, очевидно, не предназначенное самому Невиллету, и вернулся. — Что думаешь?       — Я… я не знаю, — бессильно и тихо, почти ломко пробормотал омега, напрягаясь всем телом и сдерживая истерику внутри. — Не уверен, что уже хочу куда-то идти. — Что произошло, амур? — Ризли мгновенно озадачился этим странным тоном и заявлением. — Что с тобой? Тебе нехорошо?       Невиллет, истощённый двумя оргазмами, тревожный и чрезмерно уязвимый сейчас, не находил слов, чтобы ответить. Забота этого человека ощущалась как очередной укол совести, очередное напоминание самому себе, что быть таким развратным не нормально. Расстраиваться, переживать и сокрушаться из-за отсутствия сексуальной жизни настолько, насколько это делал он, — что-то очевидно неправильное. И сам он — неправильный. Лежащий на своей мокрой, грязной постели, в окружении игрушек, испачканный спермой и смазкой: жалкий и озабоченный.       — Амур, ты всё ещё там? — голос Ризли стал тише, но не потерял тёплой нотки, лишь приглушил её тревогой. — Что случилось?       — Ничего. Ничего, всё нормально, — он пытался взять себя в руки, прозвучать ровно, чтобы не вызывать ещё больше вопросов. — Просто передумал. Не хочу.       — Хорошо. Может, хочешь просто полежать вместе сегодня? Нам вовсе не обязательно куда-то идти, верно? Я могу приехать, привезти тебе что-нибудь вкусное. Мы поваляемся, посмотрим какой-нибудь сериал или фильм. Или…       — Нет, — голос Невиллета прозвучал резко, почти отчаянно. Он тут же пожалел, но назад слова не забрал. — Я не хочу сегодня встречаться. Вообще.       — Что тебя так расстроило, мо амур? — беспокойно и расстроенно прошептал альфа. — Мы можем исправить это вместе, правда? Что бы то ни было. Я волнуюсь, ты звучишь очень подавленно.       — Нет, я не хочу… сегодня я хочу побыть один.       — Хорошо, — расстроенно послышалось с другой стороны. — Ты уверен?       — Вполне.       — Без проблем. Я буду на мотоциклетной базе, если что, ты можешь позвонить мне. В любом случае… позвони мне, когда захочешь поговорить или, может быть, увидеться, ладно?       — Мгм, да.       Невиллет не был уверен в том, на что соглашался. Вряд ли он позвонит или попросит встречи, если захочет присутствия, потому что на данный момент он был подвластен своим негативным и тревожным мыслям слишком сильно, чтобы посмотреть на ситуацию рационально.       После того как звонок оборвался, он пожалел о своём решении. Возможно, ему не стоило отказываться от встречи и вести себя так — Ризли был озадачен и даже не получил объяснений, хотя заслуживал знать причины. Так или иначе, Невиллет не был способен рассказать ему о своих переживаниях и корнях его проблемы. Это было слишком страшно и тревожно для него: делиться настолько сокровенным с кем-то, несмотря на то что этот «кто-то» был его парнем, не оставившим сомнений в своей честности.       Поэтому он остался один на весь сегодняшний день, в своей квартире, и к концу дня одиночество и тревога не оставили от него и костей. У него не получалось налить себе воды, потому что руки тряслись, и он не мог поесть, потому что пропал аппетит. Всё, что он делал, — лежал в комнате, бестолково пытаясь отвлечься на видео на YouTube. Уснуть не удавалось.       Больше всего в своей жизни и в себе Невиллет ненавидел тревогу — это было худшее, что он когда-либо испытывал. Она превращала его из человека в его тень или плохое подобие. Он переставал есть, спать и пить, потому что организм не подавал ему никаких сигналов, точно так же, как и голова не позволяла уснуть. Он становился растерянным и дёрганым, визуально нездоровым. И его мысли, всегда упорядоченные и понятные, превращались в неясный поток рваных слов и предложений, которые невозможно было ни уловить, ни сложить воедино. Если он проводил в этом состоянии слишком долго, это начинало отражаться и на его речи — она становилась обрывистой, быстрой, беспокойной и непонятной.       Когда тревога достигала своего пика, мир вокруг него словно распадался на куски. Звуки казались громче, свет ярче, а пространство теряло свои границы. Каждый шаг становился испытанием, каждое слово — усилием, каждый вздох — напоминанием о том, что он всё ещё жив, но эта жизнь казалась чужой. Он ловил себя на мысли, что порой просто замирал, не в силах решить, куда идти дальше: вперёд, назад или вообще никуда. В такие моменты он боялся даже дышать, потому что любое движение, любое действие могло показаться неверным. Это разрушало его.       Но чаще всего тревога не доводила его до критических состояний. Он не совсем умел с ней справляться, но она не задерживалась с ним дольше, чем пара дней. Большинство приступов — это небольшие вспышки в повседневной жизни, которые не переходили во что-то визуально заметное и сходили за час или два, но это всё ещё оставались достаточно изнуряющими. Он всё ещё мог принимать импульсивные решения, продиктованные ему тревогой.       Итак, проведя весь день в одиночестве в состоянии парализующей тревоги, он решил, что запретит себе быть таким озабоченным. Это означало, что он должен игнорировать своё либидо и его позывы, а также ему нужно заняться переосмыслением всего, что его беспокоит в этой проблеме. Через время, размышляя об этом всём, он подумал, что ему претит называть себя неправильным из-за его либидо, но чем дольше он жил с этим, тем быстрее привыкал к тому, что считать себя неправильным — нормально.