за нарисованной улыбкой

За двенадцать дней до свадьбы       Принцесса и шут долго лежали в тишине на холодной траве, любуясь звездами.       В конце концов Офелия решила, что пришло время вернуться в свои покои.       Шут заснул рядом с ней, его тело было расслаблено, а лицо — неожиданно спокойным, так непохожим на привычную улыбку, которую он натягивал при дворе. Свет свечей высвечивал едва заметные морщинки на его лице, следы жизни, проведенной вдали от дворцов и этикета.       Когда она наклонилась поближе, чтобы рассмотреть его раскрашенное лицо, капля воска упала со свечи прямо на его нос.       — Ауч… что за…       Офелия резко выпрямилась и отступила назад, пристыженная.       — Вы что, подглядывали за мной, принцесса? — Спросил он, наполовину удивленный, наполовину ошеломленный.       Сердце девушки бешено колотилось в груди. Свеча выскользнула у нее из рук и покатилась по траве, но она никак не могла подумать об этом в тот момент.       — Я просто… не бери в голову. Мне пора идти.       — Хочешь увидеть мое лицо?       Теперь он возвышался над ней, и на мгновение ее ноги отказались повиноваться ей и бежать прочь из этой ситуации. Он опустился перед ней на колени, а его разноцветные глаза встретились с ее глазами.       — Никто не увидит моего лица, пока прежде не увидит мою душу, — произнес он, и голос его вдруг стал до странности серьезен.       Затем он рассмеялся.       — Я шучу. Просто терпеть не могу снимать грим. По-моему, я и сам не видел своего голого лица уже довольно давно.       Офелия медленно кивнула. В темноте она не могла разглядеть выражение его лица. Она не могла знать, говорит ли он правду.       — Мне нужно уйти, — прошептала она.       Шут снова опустился на траву, удобно растянувшись. Даже не видя его, она знала, что он улыбается.       — Завтра в это же время?       Ее лицо стало таким красным, что она поблагодарила ночь за то, что та скрыла это.       — На что ты намекаешь? — Спросила она.       — Разве вы не говорили, что хотите услышать мои истории? Чтобы я мог сохранить свои ногти? — Дразнил он. — Никто, кроме нас, не заходит в этот лабиринт, и я сомневаюсь, что вы хотите, чтобы вас где-нибудь еще видели наедине с паршивым шутом.       Она заколебалась. Как ни досадно, но в этом был смысл.       — Хорошо, — наконец сказала Офелия. — Мы будем встречаться у фонтана каждый вечер. В четверть первого ночи. Не опаздывай.       Когда она проходила мимо высоких стен из листьев, ее взгляд случайно упал на статую богини Эритреи, спрятанную в укромном уголке на ее обычном пути. Богиня природы, которой поклонялся ее народ, всегда очаровывал Офелию.       Но сегодня вечером статуя произвела на нее иное впечатление. Она вспомнила старые мифы: возлюбленный Эритреи, бог морей Талор, был обещан ее близнецу — лунной богине Селене. Все их сказания неизменно заканчивались трагедией, дети их были прокляты луной, и все же они не могли держаться друг от друга поодаль. Их любовь почитали самой пылкой из всех — той самой, что матери передавали дочерям в историях из поколения в поколение.       Офелия остановилась как вкопанная, чтобы рассмотреть статую: богиня держала в руке плод, и в ту ночь юная принцесса поймала себя на мысли, что, быть может, Эритрея протягивала его именно ей — маня к искушению, подстрекая согрешить.       По листьям пробежал тихий шелест, похожий на вздох. Офелия застыла, ее сердце забилось быстрее, и на долю секунды она могла бы поклясться, что сам лабиринт вокруг нее сдвинулся, словно подталкивая ее взять плод, согрешить. Она решила, что все это лишь в голове, поскольку лабиринт на самом деле не изменился. Девушка покачала головой, пытаясь отогнать эту мысль, заставляя себя покинуть сад и вернуться в покои.       Она легонько качнула головой, поднимаясь по ступенькам в свою комнату, но образ этот никак не уходил — смутный и настойчивый, словно сама Эритрея безмолвно наблюдала за всем, что творилось в лабиринте.       Вернувшись в свои покои, Офелия обнаружила, что не может успокоить бешено колотящееся сердце. Оно так громко колотилось у нее в груди, что она испугалась, не разбудит ли оно весь замок.       В ее комнате было холодно, она оставила окно открытым. Поспешно закрывая его, она выглянула в сад в поисках своего необычного спутника.       Было слишком темно, чтобы что-то разглядеть, но она все же смогла заметить его высокую худощавую фигуру, скользящую по лабиринту, ведомую только лунным светом.       В тот момент, когда она рухнула на кровать, воспоминания нахлынули на нее.       Его накрашенные губы были так близко к ее шее.       Его мягкие кудри касались ее лица.       Тепло его ладоней на ее руках. Ее кожа все еще горела там, где он прикасался к ней.       Когда она поймала себя на том, что представляет его губы на своей шее, она резко выпрямилась.       О чем она вообще думала?       Меньше чем через две недели она станет замужней женщиной, а сама фантазирует о другом мужчине. Еще и о шуте. Мужчине, настоящего лица которого она даже не видела. Мужчине, о котором она ничего не знала. О слуге.       Встретиться с ним снова следующей ночью было бы безрассудством. Глупостью. Ей придется придумать оправдание, сказать ему, что она не может этого не сделать. Не может согрешить.       Офелия сжала простыни в кулаках и уставилась на полную луну за окном.       Ей не следовало идти за ним. Это было глупо. Безрассудно. Эгоистично.       Если бы ее отец узнал, что она сделала той ночью, он был бы глубоко разочарован.       А если бы узнал Аларик… его сердце было бы разбито.