за нарисованной улыбкой

За двенадцать дней до свадьбы       Шелк казался тяжелым на ощупь.       Офелия стояла совершенно неподвижно, пока швеи поправляли слои ткани на ее свадебном платье. Их руки быстро двигались по подолу юбки, подтягивая и подкалывая там, где это было необходимо. Платье было белоснежным с золотыми вкраплениями, на нем были вышиты символа рода Старфолл: звезды, снежинки и сосны. Казалось, что она в последний раз надевает свое наследие, вшитое в ткань, перед тем как стать Голденкрест.       Она уставилась на свое отражение, с трудом узнавая себя.       То, что она увидела в зеркале, было очень далеко от истины.       — Можете дышать, миледи, — добродушно прошептала одна из женщин. — Сидит на вас идеально.              Идеально.       Это слово и все, что оно подразумевало, эхом отдавалось в ее голове, тяжелое и нежеланное.       Когда они затянули корсет, ее грудь сдавило, но не от ткани, а от воспоминаний о темных тенях и свете свечей; о смехе, который касался ее кожи.       Она закрыла глаза и встряхнулась, пытаясь отогнать эти нечистые мысли.       — Ауч!       На мгновение Офелия забыла, где она находится и что иголки все еще скрепляют ее платье. Она вздрогнула, проколов бедро и испачкав тонкий шелк капелькой крови.       — Ваше Высочество! Все в порядке? — Воскликнула одна из швей, побледнев от страха.       — Да, Джоанна, — быстро ответила Офелия. — Я сама была неосторожна. Мне жаль.       — Принцесса, не переживайте, — поспешила успокоить ее другая женщина. — Мы вовремя заменим ткань. Вы будете прекрасной невестой, а ваш брак будет счастливым. Богиня позаботится о том, чтобы именно таким он и был.       Счастливым. Мысль о том, что он будет ужасным, даже не приходила ей в голову, но теперь начала формироваться в ее голове.       А что, если ее жизнь будет несчастной?       Они осторожно сняли платье с ее тела, следя за тем, чтобы пятно не распространилось.       Когда швеи наконец ушли, Офелия осталась наедине со своими мыслями, который на данный момент пугали ее больше всего.              Маленькая ранка уже перестала кровоточить, на та, что на сердце, открылась.       Ее разум, обычно послушный долгу и уравновешенный, стал беспокойным, жаждущим свободу и бунта.              Позже тем же утром король Роланд вызвал ее в свой личный кабинет.              В комнате пахло пергаментом и старыми благовониями. Ее отец стоял у окна, сцепив руки за спиной, и смотрел в сад.       — Ты будешь прекрасной королевой, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы с твоей матерью очень тобой гордимся.       Офелия сглотнула. Если бы он только мог прочитать ее мысли, он был бы разочарован.       — Я хотел рассказать тебе о свадебном подарке, — продолжил он.       Он открыл резную деревянную шкатулку, стоявшую на его столе, обнажив обитую красную бархатом пустоту, явно предназначенную для хранения чего-то ценного.       — Диадема Зафарана, — тихо произнес он. — Ее подарил мне сам султан в день твоего рождения. Это символ союза. Символ мира. Я хочу, чтобы ты надела ее в день свой свадьбы, в тот день, когда дом Старфолл присоединится к дому Голденкрест и предстанет перед Богиней.       У нее перехватило дыхание.       — Уже восемнадцать лет она спрятана в лабиринте, — продолжил он. — Под защитой. Забыта почти всеми. Но в день твоей свадьбе она увенчает твою голову, представ перед всеми. Она принадлежит тебе, моя прекрасная звезда.       Лабиринт.       На мгновение воспоминания о мягких локонах и глазах разного цвета заполнили ее сознание.       Она слегка сжала пальцы.       — Я спроектировал его так, чтобы никто и никогда не смог отыскать ее — никто, кроме тебя, моя маленькая голубка. Там сокрыты подсказки, которые понятны лишь тебе одной, если ты станешь более внимательной, — ее отец прибавил это с легкой улыбкой. — Некоторым вещам безопаснее оставаться там, где никто не знает ни где они, ни как к ним добраться.       Офелия неуверенно кивнула.       — Но, отец, — осторожно начала она. — Я бывала у фонтана бессчетное количество раз и никогда не замечала…       — Потому что и не искала, и еще не была готова увидеть, — мягко перебил он, усмехаясь, оттого что Офелия уже уловила некоторые из расставленных им намеков. Он наклонился ближе и торжественно понизил голос. — И знай, Офелия: лабиринт — это не просто камень да высокие стены из листьев и плюща. Он благословлен самой Эритреей и Талором. Богиня Природы шепчет сквозь листву, а Бог Морей освятил фонтан, что отражает истинный путь. Они оберегают его, направляют и придут на помощь, когда ты будешь готова. Диадема была подношением во имя мира и процветания наших земель. Она должна храниться в безопасности и быть вручена лишь сердцу чистому и исполненному долга. Не ищи диадему до свадьбы — боги знают, что ты еще не готова.       Офелия опустила глаза и судорожно глотнула воздух.       Ее сердце не было чистым, и она совсем не чувствовала себя послушной долгу…       Что, если она не сможет найти ее? Возненавидит ли ее за это отец?       Сорвется ли с нее маска и покажет ли всем, насколько она несовершенна?              Эта мысль привела ее в ужас.       В тот вечер Офелия почти не притронулась к еде, ее мысли крутились вокруг всего, что рассказал ей ранее отец. Амара почти сразу заметила отстраненное выражение ее лица.       — Все в порядке, Лия? — Тихо спросила она.       Прозвище заставило Офелию поднять глаза. Амара называла ее так, только когда они были детьми, а став взрослой, только когда волновалась.       — Да… Просто думаю о свадьбе, — ответила Офелия, выдавив улыбку. — И всем, что с ней связано. Есть новости от Аларика?       Она быстро сменила тему, опасаясь, что если Амара присмотреться, то увидит ее насквозь.       — Нет, — призналась Амара. — И я начинаю беспокоиться. Брат обычно пишет сразу по приезде.       Офелия кивнула, чувствуя, как в груди зарождается беспокойство.       Что, если что-то случилось? Что, если свадьбу придется отложить?       Двор, однако, гудел от предвкушения, смех гулко отдавался в ушах. Она наблюдала за выступлением шута, его движения были четкими, отработанными, легкими.       Она ни разу не рассмеялась.       Их взгляды не встречались, и, как бы ей ни было неприятно это признавать, это причиняло боль.       Хорошо, сказала она себе. Это должно закончиться сегодня вечером.       Иначе ее грех сделал бы ее недостойной.       Но когда зал опустел и свечи догорели, ее решимость поколебалась.       Она поняла, что чувствует себя в ловушке. Как маленькая птичка, запертая в позолоченной клетке. Птичка, которая жаждет улететь и увидеть мир.              Она подумала о диадеме.       О лабиринте.       О запретной любви между Эритреей и Талором.       О том, как смягчался его голос, когда он разговаривал с ней и рассказывал истории.       Она подумала об Аларике. Об обещаниях, данных их родителями и самими детьми много лет назад.       Вспоминая прекрасную улыбку Аларика, она также подумала о его матери, Розалии. О том, как отец Аларика запер ее в замке, требуя детей и верности. Она задалась вопросом, будет ли их сын таким же, как его отец.       Мысль о том, что муж может запереть ее в другой, более просторной клетке, чем та, в которой она находилась сейчас, приводила ее в ужас. Что, если ее единственным предназначением станет родить ему наследников и умереть, так и не увидев моря и того, что находится за ним?       Неужели то, что она птица в клетке, из которой нет выхода, делает ее достойной?       Затем ее мысли обратились к нему, к шуту. Воспоминание о прошлой ночи, о том, как его губы были так близко к ее губам, заставило ее сердце сжаться от чувства вины. Она почувствовала себя еще более виноватой, когда поняла, что хочет снова тайно встретиться с ним при лунном свете. Это заставляло ее чувствовать себя нечистой. Недостойной.       Она прижала руки к груди. Слова отца все еще отдавались далеким эхом в ее голове, единственное, что отталкивало ее от двери.       И все же… сомнения начали закрываться, едва она вспомнила, как богиня, казалось, предлагала ей плод, почти шептала ей, советуя согрешить, в точности как во всех старых преданиях.       Воспоминания об Эритрее стали ключом, чтобы отворить дверь и забыть отцовское наставление.       Это был зов, которого она ждала всю свою жизнь.       И она должна была на него ответить.       Ноги сами понесли ее навстречу судьбе.       Навстречу ему.