за нарисованной улыбкой

От лица шута

      Воздух был таким холодным и влажным, что, несмотря на то, что на дворе стояла весна, в лунном свете было видно, как у шута изо рта вырывается облачко пара.       В лабиринте было тихо, ни один листик не шевелился. Единственным звуком был тихий перезвон колокольчиков, пришитых к его красно-черному жилету.       Он двигался по лабиринту, как тень, в которую научился превращаться, его пальцы касались камня и плюща. Парень раздвигал листья, словно пытаясь разгадать скрытые в них секреты. Он уже запомнил каждый поворот, просчитал каждый шаг. Уже давно он усвоил, что места, как и люди, раскрываются только тогда, когда за ними терпеливо наблюдают.       Он остановился у фонтана.       Почувствовал странное влечение к нему, едва уловимое, но настойчивое; он ощутил это с того самого момента, как впервые увидел его.       Он осмотрел его, как делал это каждую ночь с тех пор, как прибыл в замок.       Ключом к разгадке является фонтан, был уверен он. Маленькие каменные голуби, символизирующие дочь и жену короля, должны были что-то значить. Они были размещены здесь не случайно.       Лабиринт был продуманным, его спроектировал тот, кому нужно было сохранить тайну.       Кем-то, кто не доверял никому, даже собственной крови.       Персиваль медленно выдохнул, сжав челюсти.       Это должно было быть проще.              Его пальцы дернулись и на мгновение коснулись сложенного пергамента, спрятанного в кармане.       И все же это оказалось сложнее, чем он ожидал.       Она все усложняла.       Его взгляд скользнул вверх, к башне, где для него имело значение только одно окно.       Ее окно.       Он тихо усмехнулся и еще раз, в сотый раз безуспешно, надавил на головку маленькой статуэтки голубя.       И тут он услышал легкие неуверенные шаги.       Персиваль не сразу обернулся. Он узнал эту походку: слишком легкая для стражи, слишком неуверенная для слуги.       Она принадлежала кому-то безрассудному.       Он медленно выпрямился, поправляя перчатки, как будто этот простой жест мог привести его мысли в порядок.       — Вы опоздали, — сказал он наконец спокойным, даже удивленным голосом, как будто не считал каждую секунду с полуночи.       Из-за кустов появилась фигура в темно-синем плаще поверх белой ночной рубашки в цветочек. Капюшон соскользнул с ее головы ровно настолько, чтобы лунный свет осветил медные пряди ее волос, заплетенных в ту же прическу, что и была за ужином. Должно быть, она начала раздеваться, а потом передумала ложиться спать.       Офелия остановилась в нескольких шагах от него, ее грудь вздымалась и опускалась слишком быстро, как будто она бежала. Он предположил, что для человека ее положения нелегко было улизнуть ночью.       — Я чуть было не передумала, — произнесла она, подтверждая его мысли, и шагнула ближе.       Голос ее был ровен, хотя глаза и выдавали. Она выглядела испуганной и решительной разом.       Шут ухмыльнулся. Если бы только она не приходила каждую ночь, возможно, он был бы ближе к тому, чтобы найти то, что искал. И все же, тот факт, что она была здесь, значил больше, чем он хотел признать.       Персиваль наклонил голову, изучая ее так, как изучал лабиринт: внимательно, отмечая каждое изменение позы, каждый вздох, маленькую родинку на ее левом плече, которая так и просилась, чтобы ее поцеловали.       В тот момент, когда он поймал себя на этой мысли, он резко покачал головой.       Однако в ней что-то изменилось.       Как будто тяжесть свалилась с ее плеч. Возможно, она что-то поняла.       Девушка присела на край фонтана, чтобы перевести дыхание, и, подойдя ближе, он заметил, как ее фарфоровая кожа, казалось, светится в лунном свете.       Ее карие глаза были теплыми и приветливыми, так не похожими на его собственные, которые навсегда оставались загадкой даже для него самого.       — Вы пришли послушать историю, моя принцесса? — Беспечно спросил он. — Или, наконец, решили арестовать меня?       Это было почти забавно. Если бы она узнала правду, к утру его голова была бы насажена на пику.       Она не улыбнулась.       — Да, — кивнула она. — Я хочу узнать твою историю.              Слова прозвучали жестче, чем он ожидал.       Действительно ли он хотел, чтобы эта избалованная, привилегированная принцесса узнала, кто он такой? Его история была единственным, чем он по-настоящему владел. Если бы он поделился ей, у него бы ничего не осталось.       Затем он заглянул в эти медовые омуты и увидел невинность и абсолютное отсутствие превосходства. Ей было просто любопытно. И он решил, что кое-что все-таки расскажет.       — Давным-давно, — начал он. — Жил-был мальчик, который никому не принадлежал. Он обитал в приюте с такими же, как он, — «неугодными», как их называли. Он тоже был уродцем — из-за своих разных глаз. Никому не было дела до этих детей. Они крали, грабили, и никто их не останавливал — до тех пор, пока однажды они не стали слишком взрослыми, чтобы им продолжали это прощать.       Рассказывая это, он обходил фонтан кругом, не в силах выдержать ее взгляда.       — Мальчик уехал и начал путешествовать по миру в поисках места, которое можно было бы назвать домом.       Ее взгляд прожигал его насквозь. Теплый, пронзительный. Как будто она могла видеть то, что скрывалось под краской и ложью.       Она была слишком чиста для него. Если он будет медлить, то может запятнать ее.       Девушка внезапно поднялась и пошла ему навстречу вокруг фонтана, пока они не оказались лицом к лицу.       Одинокая слезинка скатилась по ее щеке.       — А потом? — Прошептала она. — Что было дальше?       — Мальчик усвоил, что единственное, что он умел, помимо воровства, — это смешить людей, — произнес Персиваль. — Его одели в бубенцы. Раскрасили лицо. Подарили ему улыбку и сказали, что носить ее безопаснее, чем собственное лицо.       Он остановился.       — И они были правы.       — А маленький мальчик? — Прошептала она. — Что с ним случилось?       Персиваль, наконец, встретился с ней взглядом.       — Он вырос, — просто сказал он, его голос был холодным и неумолимым.       Затем она сделала нечто неожиданное.       Она протянула руку и коснулась его накрашенной щеки — ласка вышла невольной, матерински-нежной, и часть краски сошла под ее пальцами. Теперь ей открылась часть его лица, и он никогда раньше не чувствовал себя таким беззащитным.       Она разбирала его по фрагментам.       На мгновение он забыл обо всем.       Фонтан. Голуби. Почему он вообще был здесь.       Что у него осталось мало времени.       — Я надеюсь, ты отыщешь его снова, — тихо сказала она.              Напряженность в ее голосе лишила его дара речи.       — Потому что это место не знает пощады к тем, кто не ведает, чего ищет, — добавила она. — Оно заглатывает их целиком, заставляя забыть, кто они на самом деле.       — Тогда скажи мне, — тихо произнес он. — Чего ищешь ты?       Ее глаза расширились.       — Кто сказал, что я что-то ищу? — Ответила она. — У меня все есть.       Он наклонил голову.       — Тогда почему ты здесь?