за нарисованной улыбкой

От лица шута

      — Я… на самом деле не знаю.       Ее неуверенность удивила его. Похоже, принцесса была их тех девушек, которые всегда вели себя так, как будто у нее был ответ на все вопросы; как будто неуверенность и сомнения не были частью ее мира; как будто они принадлежали только таким людям, как он. И все же сейчас, стоя перед ним в лунном свете, она казалась лишенной этой уверенности, чего он никак не ожидал от нее увидеть.       Возможно, это был первый раз, когда он по-настоящему увидел ее такой, как она есть: птицей в клетке, разодетой в шелка, запертой в прекрасной тюрьме, которая, несомненно, все равно оставалась тюрьмой.       От этой мысли что-то сжалось у него в груди. А вместе с этим появилась знакомая, неприятная тяжесть на бедре: сложенный клочок бумаги, спрятанный в кармане. Он слегка подвинулся, словно одно это могло ослабить его присутствие.       Этого не произошло.       Он позволил этой мысли придать твердости своему голосу.       — Почему бы вам не спросить об этом вашего прекрасного принца? — Он сказал это беспечно, хотя за шуткой скрывалось что-то более резкое. — Уверен, он-то ответ знает.       Она повернулась, чтобы вымыть испачканную краской руку в фонтане, и ответила.       — Он не знает.       Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком честно.       И это поразило человека под маской еще до то того, как достигло шута.       Персиваль тихо рассмеялся, и звук этот гулко прозвучал в тишине лабиринта.       — Конечно, нет, — кивнул он. — Принцев учат многому. Как править. Как лгать. Как выглядеть уверенным, даже если это не так.       Он прислонился спиной к стене из листьев, колокольчики на его воротнике едва слышно звякнули.       — Но их никогда не учат слушать. Это, моя милая принцесса, врожденное качество, которым вы, похоже, обладаете.       Офелия вздрогнула, как будто эти слова задели ее больше, чем она хотела признать.       — Я не предназначена для того, чтобы меня слушали, — сказала она, опуская взгляд. — Я для того, чтобы меня выбирали.       Вот оно что.       Правда вырвалась на свободу прежде, чем она смогла ее остановить.       Улыбка Персиваля погасла.       — Выбрали. Купили. Обменяли, — отозвался он, со скрытым сарказмом в голосе. — Как скот. Или невесту.       Она сжала в руках ткань своей тонкой ночной рубашки:       — Это мой долг.       — Нет, — тихо поправил он. — Это твоя клетка.       Тут она посмотрела на него, глаза ее расширились от удивления, и что-то изменилось в выражении ее лица.       — Ты говоришь так, будто знаешь, что значит быть в клетке.       Он рассмеялся, но в его смехе не было ничего смешного. Звук был резким, с нотками гнева.       Он подошел ближе, достаточно близко, чтобы увидеть слабую дрожь в ее руках, как поднимается и опускается ее грудь, как ночная рубашка пытается прикрыть ее груди.       — Вы могли бы прямо сейчас приказать насадить мою голову на пику, пожелай того, — произнес он, и голос его сочился ядом. — Я ваша собственность, принцесса. Как и все в этом замке. И все же вы умудряетесь строить из себя жертву.       Его голос оборвался.       Между ними повисло молчание, тягучее и опасное.       — Ты винишь меня за то, что мне неподвластно, — огрызнулась она. — Я даже не могу решить, за кого мне выйти замуж. Прекрати меня обвинять!       Теперь она была на грани слез, глаза блестели, щеки раскраснелись от гнева и унижения.       — О, простите меня, — холодно произнес Персиваль. — Должно быть, мне трудно постичь всю глубину ваших страданий. Я слишком занят размышлениями о том, какие шутки отпускать завтра вечером, чтобы ваш отец не приказал меня казнить.       Он наклонился, оказавшись всего в дюйме от ее лица:       — У нас разные проблемы. Мы разные.       Она не отступила.       — Ты и вправду думаешь, что быть вынужденной выйти замуж за человека, которого я не люблю, — проговорила она, и голос ее дрожал, но не срывался, а взгляд прожигал его насквозь. — Рожать ему детей, пока не умру… Ты и вправду считаешь, что это лучше твоей участи? Я такая же рабыня, как и ты. Мы все живем в клетках. Меньше или больше — это все равно клетки.       Разноцветные глаза шута расширились.       И ее глаза тоже.       Слова повисли между ними, тяжелые и необратимые.       — Разве это не опасно, — медленно произнес Персиваль. — Признаваться в этом?       — Ты никому не расскажешь, — немедленно ответила она. — Или же…       — Или же что? — Спросил он почти шутливо.       Она заколебалась.       И в этой нерешительности он увидел ее страх, то, как она была напугана, как унижена тем, что не любила своего идеального принца.       Персиваль медленно выпрямился, создавая дистанцию там, где ее не было.       — Расслабься, — сказал он наконец, его голос стал мягче, он снова владел собой. — Я не разглашаю секреты. Особенно те, которые могут стоить мне жизни.       У нее перехватило дыхание, когда она с облегчением выдохнула.       — Итак… что вы собираетесь с этим делать?       Шут снова повернулся к ней лицом, колокольчики на его жилете нарушили тишину мягким перезвоном.       — Что ты имеешь в виду?       — Вы собираетесь довести это до конца?       — Я должна. Это мой долг, — повторяла она, как мантру.       Шут усмехнулся и опустился на траву, как и прошлой ночью. Он вытянул ноги перед собой, устремив взгляд на звезды над головой.       — Долг, долг, долг… — бормотал он. — Какой от него прок, если он никого не делает счастливым?       — Он дает опору. Заставляет нас поступать правильно.       Она ответила слишком быстро, как будто это было заучено наизусть.       — Если это так правильно, — сказал он. — Почему же вы здесь рассказываете мне, как сильно это ненавидите?       Офелия продолжала стоять, обхватив себя руками.       — Не имеет значения, что я думаю. А какой у меня есть выбор? — Спросила она, снова почти теряя самообладание.       Он взглянул на нее, и его разноцветные глаза встретились с ее карими.       — Выбор — опасное слово в таком месте, как это, — произнес он. — Но не путайте отсутствие дозволения с отсутствием выбора.       Она нахмурилась:       — Ты говоришь так, как будто пойти против долга — это просто.       — Нет, — ответил он. — Это всего лишь менее удобно, чем повиновение.       Она сделала неуверенный шаг вперед.       — И что бы выбрал ты? — Спросила она. — Поступил бы так, как удобнее?       Мгновение Персиваль не отвечал. Колокольчики на его шее тихо позвякивали, пока он ерзал, лениво пощипывая пальцами траву.       — Я бы выбрал выживание, — произнес он наконец. — Каждый раз.       — А что ты считаешь выживанием?       — Выбор, что не дает твоей хорошенькой головке угодить на пику, — сухо произнес он. — В моем случае «выжить» означает сделать выбор, после которого меня не убьют — и которые не сожрет меня изнутри. Это не значит «быть счастливым». Это лишь значит, что я смогу с самим собой ужиться. Потом.       — А если единственный способ выжить будет стоить тебе счастья и душевного спокойствия?       — Я бы постарался убраться к черту из такого места, — ответил он. — Выживание — это не только про тело. Твоя жизнь кончена, если ты всего лишь дышащий труп, неспособный думать.       Тогда он посмотрел на нее, по-настоящему посмотрел.       — Если цена этому — твое счастье, — тихо добавил он. — То оно того не стоит.       Персиваль тихо выдохнул, не отрывая взгляда от звезд над ними.       — Счастье — это роскошь. Спокойствие — это то, что позволяет просыпаться каждый день с желанием продолжать идти вперед.       Колокольчики на его шее тихо звякнули, когда он пошевелился.       В лабиринте воцарилась тишина.       Она поколебалась, затем опустилась на траву рядом с ним.       Она лежала, глядя на звезды, ее рука была в опасной близости от его руки.       Ночная рубашка на ее теле была слишком тонкой, и в лунном свете ткань казалась почти прозрачной, облегая ее мягкие изгибы. Когда она двигалась, шелк мягко шелестел, обрисовывая нежную кожу ее бедра, а грудь поднималась и опускалась.       Одно плечико соскользнуло, обнажая сияющую кожу.       Нет. Он отвернулся. Его шансы на выживание уменьшились бы еще больше, если бы он осмелился посмотреть.       Но было уже слишком поздно.       Ее присутствие давило на него. Она, вероятно, замерзла, ночная рубашка была слишком легкой для этой ночи. До него снова донесся ее запах, от которого у него слегка закружилась голова.       — Тебе не следовало приходить в таком наряде, — пробормотал он.       Она приподняла брови:       — В каком?       — Ты явно замерзла. Следует надеть что-нибудь потеплее.       Он схватил ее плащ и накинул на ее плечи, прежде чем снова лечь на траву.       Он невольно повернулся к ней.       Ее лицо было теперь в нескольких дюймах от его, губы слегка приоткрылись, как будто она забыла их закрыть. Лунный свет обрисовывал черты ее лица, делая какой-то неземной, нереальной. Как упавшая звезда, слишком хрупкая для его опасных мыслей.       — Вам нужно спать. Уже поздно, — сказал он, зная, что если будет продолжать смотреть на нее, то тоже может начать искать счастья.       Офелия кивнула и медленно встала, плотнее закутываясь в плащ.       Шут закрыл глаза, стараясь больше не смотреть на нее, иначе его и без того ослабевшая воля окончательно ослабнет.       — Увидимся завтра ночью, — сказала она.       Это был не вопрос.       Он поколебался, затем кивнул:       — Если вы будете осторожной.       Много позже, когда ночь окончательно сгустилась, он почувствовал, как тяжесть на бедре вдавливает его в землю. С тихим вздохом он, наконец, сунул руку в карман и вытащил листок.       Бумага истончилась от бесконечных складываний и разворачиваний с того самого дня, как он получил ее, а края сильно обтрепались. Нервная привычка. Та, что превратила письмо из послания в приговор.       Он осторожно развернул его и прочитал. Персиваль, Надеюсь, что твоя миссия будет завершена к тому времени, как мы прибудем ко двору. Наш народ голодает, и дело это требует скорейшего разрешения. Мы прибудем за день до свадьбы под видом знати из Пустынных земель и проникнем на бал-маскарад. — Зария       Бумага в его руках казалась тяжелее, чем была на самом деле. Груз долга делал выживание все труднее и труднее.