за нарисованной улыбкой

За одиннадцать дней до свадьбы       В то утро принцесса проснулась поздно. Как только она вошла в столовую, то сразу поняла, что день будет невыносимым.       Амара плакала в объятиях королевы Серафины, ее плечи тряслись, а Седрик стоял с другой стороны, держа ее так, словно она могла упасть в любой момент. Король был в нескольких шагас с напряженным выражением лица, безуспешно пытаясь сохранить спокойствие. Она видела его насквозь.       Сердце Офелии сжалось.       — Что случилось, отец?       Король Ролан повернулся к ней:       — Королева Розалия при смерти, — серьезно сказал он. — Амара скоро уедет вместе с твоей матерью и Седриком.       У Офелии перехватило дыхание.       — Мы останемся здесь, — продолжил мужчина, предвидя ее реакцию. — И продолжаем подготовку к свадьбе. Не надо…       — Я хочу поехать, — Офелия резко прервала его. — Я должна поехать!       Она беспокоилась не только за своего жениха, но и за дорогую подругу и за саму королеву.       — Но не можешь, — сразу же сказал король. — И это окончательно.       — А Седрик может? — Спросила она. — А я не могу поддержать своих друзей в горе?       Прежде чем мужчина смог ответить, она отвернулась, подавляя гнев, и подбежала, чтобы обнять Амару. Она крепко сжала ее, шепча бесполезные слова утешения, прежде чем ее подругу увели собирать свои вещи.       Королева Серафина приблизилась и нежно обняла Офелию.       — Не сердись на своего отца, моя маленькая голубка, — тихо прошептала ее мать. Она отстранилась ровно настолько, чтобы обхватить ладонями лицо дочери, и посмотрела на нее с нежностью и решимостью. — Невеста не должна находиться так близко к смерти накануне свадьбы. Ты должна оставаться чистой и достойной перед Богиней.       Она поцеловала Офелию в лоб.       Офелия ничего не ответила. Как могла всеведущая Богиня посчитать ее недостойной из-за этого?       Она стояла на ступенях и смотрела, как они уезжают, подняв руку в прощании, прежде чем вернуться в холодные каменные залы замка.       Ее ждал отец.       — Это плохая примета… — Начал он.       — Не затрудняйся, — отрезала Офелия. — Мама уже дала мне урок истории.       Ее голос был резким, в нем слышались горечь и гнев, которые она больше не пыталась скрывать.       — Есть правила, которые ты должна соблюдать, Офелия, — строго сказал король. — Ты не можешь поступать так, как тебе заблагорассудится, и ожидать, что последствий за это не будет.       Как будто она хоть раз в жизни осмеливалась действовать импульсивно. Она всегда была их маленькой послушной зверушкой, слишком запуганной, чтобы взбунтоваться.       — А когда, — спросила она, и в голосе ее теперь слышался чистый гнев. — Когда я делала так, как мне заблагорассудится, отец?       Он широким жестом обвел дворец вокруг них:       — Как ты думаешь, — сказал он, указывая на стены, знамена, трон. — Все это было построено людьми, которые поступали так, как им хотелось? — Он покачал головой. — Нет. Оно было построено на самопожертвовании. На дисциплине. На повиновении. Пора бы тебе это усвоить, женщина, если ты когда-нибудь хочешь стать достойной править рядом с королем.       Женщина.       Она больше не была просто его ребенком, не так ли?       А этот трон… он был возведен мужчинами, которые использовали женские тела как мосты между Богами и людьми. И ей самой суждено было стать лишь еще одной пешкой в этой великой игре — игре, правила которой мужчины придумали для мужчин.       Это стало переломным моментом.       Слезы застилали ей глаза, когда она повернулась и побежала по коридорам, пока не добралась до своих покоев. Она захлопнула дверь и заперла ее, сползая спиной по деревянной поверхности, когда рыдания наконец вырвались наружу.       Остаток дня прошел в тишине.       Офелия почти не выходила из своих покоев. Она часами сидела у окна, бесцельно разглядывая лабиринт, наблюдая, как предзакатный свет окрашивает стены в золотистый и серый цвета, пока небо не стало темно-синим. Она ничего не ела. Не притронулась даже к воде, которую служанки оставили за дверью. Те тихо ушли, поняв, что она не хочет, чтобы ее беспокоили.       У нее щемило в груди от осознания того, что произошло. С самого рождения ее единственной целью было выйти замуж за того, кто больше заплатит.       И тот факт, что ее отец, человек, которого она любила и уважала больше всего на свете, относился к ней подобным образом, причинял ей еще большую боль.       С детства он всегда называл ее своей голубкой, своей любимицей. И все же этого было недостаточно. И все потому, что она родилась девочкой.              Опасные мысли начали закрадываться в ее голову. Греховные, нечистые, недостойные мысли.       Она посмотрела на аккуратно сложенную вуаль, сверкающее сапфирово-золотое ожерелье и серьги в тон, которые она наденет в день своей казни, или, как они любили это называть, свадьбы. Она начала воспринимать это как похороны своей свободы.       Ей хотелось бросить вуаль в огонь и смотреть, как она горит, пока последний клочок ткани не превратится в пепел.       Девушке ничего так не хотелось больше, чем снова стать ребенком, свободно бегать по садам со своим братом, смеяться с Амарой, заплетая волосы друг другу, тайком убегать с Алариком в хижину, которую они построили в лесу. Там не было ни королей, ни королев — только четверо детей, свободных от ответственности.       При мысли о том, что ее лучшие друзья остались одни в своем горе, у нее снова сжалось сердце и на глаза навернулись слезы. Она закрыла лицо ладонями, пытаясь унять бурю внутри.       Голос матери, слова отца, лишение последнего шанса последовать зову собственного сердца — все это сплелось внутри нее в тугой клубок вины, гнева и отчаяния.       Ее тело болело, конечности отяжелели и онемели. Она легла, не раздеваясь, и уставилась на созвездия, нарисованные на потолке, представляя себе лабиринт в лунном свете, мягкий перезвон колокольчик, отражение в фонтане, где этой ночью ее будет ждать шут.       Какое-то время она раздумывала, не остаться ли ей в постели, дать ночи пройти, подчинившись долгу и страху.       Затем в ее голове раздался шепот.       Иди ко мне. Услышь мой зов.       Она представила Богиню перед собой — ее мягкую, ласковую улыбку, убеждавшую принять гранат, лежащий в ее руках. На этот раз плод был настоящим. Она поднесла его к губам и откусила кусочек, не отводя взгляда от этих всеведающих глаз. Алый сок потек по ее подбородку и оставил пятна на ночной рубашке, яркие, как грех, таившийся в ее сердце. Лиса у ее ног была жива. Ее шерсть казалась почти такой же багряной, как зерна граната. И Офелии почудилось, что зверек смотрит на нее с озорной, лукавой усмешкой, удивительно напоминавшей кого-то знакомого.       Видение притягивало ее, заставляя подняться.       Когда она вышла на прохладный ночной воздух, притяжение усилилось, направляя ее, словно по собственной воле.       Она подошла к статуе.              Все выглядело как обычно. Камень. Тихий. Все еще. Но когда она потянулась к фрукту, в ее голове эхом прозвучали слова отца.       А что, если была еще одна причина, по которой она не могла брать это до свадьбы? Возможно, все было связано с луной.       Она подняла глаза.       Луна все еще была видна на небе.       И тогда она поняла.       Селена никогда не позволила бы ей завладеть плодом любви, который разделили ее муж и сестра. Она прокляла бы ее за такую кражу. Это нужно было сделать в ночь, когда богиня спала.       В Новолуние.       Достоинство было всего лишь предлогом, который придумал ее отец, чтобы помешать ей принять его раньше времени.       Осознание этого поразило ее, как удар, и на мгновение ей показалось, что она увидела улыбку на каменных губах Богини.       Офелия отошла от статуи, встревоженная, но прекрасно понимающая, что это значит.       Она добралась до фонтана раньше шута и опустилась на холодный каменный бортик, плотнее запахнув плащ на плечах. Серебристый лунный свет отражался в воде, и ее руки, лежавшие на бортике фонтана, дрожали.       Девушка смотрела в него достаточно долго, чтобы отражение луны посмотрело на нее так, будто бы насмехалось.       Вскоре их тени появился Персиваль, его шаги были быстрыми и бесшумными, как у лисы.       Глаза Офелии были красными и остекленевшими. Она еще не заметила его, потому что была сосредоточена на фонтане, желая, чтобы в нем оказались ответы на все ее страхи и желания.       Она никогда прежде не приходила к фонтану так рано. Сейчас же девушка выглядела бледной, словно призрак, и такой хрупкой, что один ее вид побуждал какое-то желание защитить.       Фонтан притягивал ее, как пламя мотылька.       Вода казалась такой глубокой.       Достаточно глубокой, чтобы проглотить весь шум в голове. Проглотить ожидания других. Проглотить ее.       Она наклонилась вперед, прежде чем осознала, что делает.       Чья-то рука схватила ее за запястье, прежде чем глубина успела поглотить ее.       Она задохнулась, дыхание вырвалось из ее груди, когда хватка Персиваля вернула ее к реальности.       — Не надо, — тихо сказал он.       Это не было командой. Это было чем-то, чего она не могла расшифровать.       Тогда она повернулась к нему, ярость сменилась отчаянием:       — Почему? — Спросила она. — Потому что леди неприлично прикасаться к фонтану обнаженной кожей? Потому что это стало бы пятном на моей гордости?       Его глаза изучали ее лицо, словно ища в нем хоть что-то от обычно собранной принцессы.       — Потому что ты не можешь ясно мыслить.       Он понял, что она собирается сделать, еще до того, как она это сделала.       Девушка горько и сокрушенно рассмеялась:       — Как будто это что-то изменит. Они просто найдут другую кобылу, — ее голос дрогнул, но она не остановилась. Не могла. Слова застряли в горле слишком надолго. — Мне не разрешили уйти, — сказала она. — Знаешь, каково это? Услышать, что горе сделает меня нечистой? — Ее рука выскользнула из его хватки только для того, чтобы прижаться к собственной груди. — Как будто я кукла, которую нужно держать на полке. Как будто чувства делают меня слабее.       Она шагнула ближе, вторгаясь в его пространство, но не прикасаясь. Колокольчики на его груди замерли. Он не отступил ни на шаг, был полностью с ней в этом моменте.       — Они говорят, что я должна быть достойной, — продолжила она, и глаза ее заблестели от непролитых слез. — Что меня будут испытывать. Даже в день свадьбы. Если я не найду эту проклятую штуку, то, очевидно, не чиста и не достойна. Да откуда статуе знать, чиста ли я? Это всего лишь чертова статуя! — Она закричала. В его разноцветных глазах промелькнуло что-то, чего она не могла понять. — Мне всегда приходится что-то доказывать. Всегда. А что должен делать он? Ровным счетом ничего. Ему достаточно просто быть мужчиной. Но кто сказал, что он достоин меня? Никого это не волнует, потому что я не имею большого значения. Моя единственная цель — рожать ему детей до последнего вздоха, как это делали его родители, — ее взгляд скользнул к его губам, затем обратно к глазам. — Я делаю все, о чем меня просят, — прошептала она прерывающимся голосом. — Все. И все равно этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно.       Шут посмотрел на нее с чем-то похожим на жалость в глазах. Она ненавидела это.       — Ты стоишь здесь, — сказала она дрожащим от ярости голосом. — Ты жалеешь меня. Презираешь меня.       Она снова подошла ближе.       Он не остановил ее и не поправил.       — Я ненавижу то, что, когда я с тобой, — сказала она мягче, но с угрозой в голосе. — Мне все это безразлично. Достоинство и все такое прочее не имеет значения. Пока ы здесь, важны только мы сами. Я чувствую себя живой так, как чувствовала себя только в детстве.       Расстояние между ними сокращалось, пока не стало невыносимым. Она ощущала его теплое дыхание на своих губах, его горящий взгляд, прикованный к ним, словно он не мог устоять перед искушением.       Порыв ветра притянул их ближе, и их губы оказались на расстоянии одного вздоха друг от дурга.       Она такого не планировала.       Но все равно потянулась.       Он отступил как раз вовремя, чтобы их губы едва коснулись друг друга.              Его руки быстро взметнулись вверх, схватив ее за запястья, останавливая ее прежде, чем она успела повторить попытку.       — Моя принцесса, — сказал он тихо и настойчиво. — Ты делаешь это назло и в гневе.       Как он посмел отказать ее, остановить, а потом так называть?       Она уставилась на него, слезы текли по ее раскрасневшимся щекам:       — И что? — Прошептала она.              Какое-то мгновение он не отвечал.              Его хватка усилилась, как будто он все еще боролся с собой.       — На самом деле ты этого не хочешь, — сказал он. — Ты хочешь свободы. Ты думаешь, что поцелуй со мной был бы актом бунта, — ответил он, увеличивая дистанцию между ними. — Но не против них, а против себя. Ты ищешь во мне этот бунт. Прости, принцесса. Я не стану рисковать своей головой лишь для того, чтобы ты на мгновение почувствовала себя свободной.       И тут ее тело предало ее.       Ярость, желание, выброс адреналина разом иссякли, оставив только изнеможение. Мир перевернулся.       Ее колени подогнулись, и она упала в его объятия.       Последнее, что она почувствовала, — это как его руки подхватили ее, а ее лицо прижалось к его груди.