Попробуй меня понять

В холле повисла тишина. Такая плотная и вязкая, что, казалось, её можно резать ножом. Я стоял, не шевелясь, чувствуя себя то ли зрителем, то ли заложником в чужом семейном театре. Ролан тяжело дышал, его грудная клетка вздымалась под дорогой тканью мантии. От него разило перегаром так, что у меня, человека привыкшего к запахам алхимической лаборатории, слегка защипало в носу. Леди Реальтус не двинулась с места. Она стояла у подножия лестницы, выпрямив спину, и смотрела на сына взглядом, которым смотрят на треснувшую вазу. Не на разбитую, нет. Именно на треснувшую — вроде и цела ещё, и форму держит, но в руки брать уже противно. — Ролан, — её голос прозвучал сухо, как шорох пергамента. — Будь добр, объясни мне, что это за мерзкий спектакль ты только что устроил. Ролан моргнул, словно пытался сфокусироваться. — Спектакль? — переспросил он, и в его голосе прорезалась обида. Пьяная, детская, нелепая обида. — Мама, ты вообще понимаешь, кто это?! Это же Керон! Тот самый, который... — Я знаю, кто это, — оборвала его леди Реальтус. — Это молодой человек, который спас твою сестру от экипажа, пока ты где-то праздновал жизнь. Это человек, которого я только что наняла для защиты Аннабет. А вот кто ты, Ролан? Я тебя, признаться, перестаю узнавать. Он дёрнулся, как от пощёчины. На скулах заходили желваки. Я видел, как в его мутных глазах закипает злость — та самая, знакомая мне до последнего оттенка, которую он выливал на меня в академии полтора года. Только сейчас она смешивалась с чем-то ещё. С обидой на мать? Со стыдом? С пьяной дурью, которая мешала мыслить трезво? — Ты не понимаешь! — выкрикнул он. — Ты вообще ничего не понимаешь! Ты полгода дома не была! Ты не знаешь, что это за тип! Он... он первый в рейтинге! Первый, мама! А знаешь, как он этого добился?! Я молчал. Хотя внутри всё кипело. Мне очень, очень хотелось сказать, что этот урод травит меня уже полтора года. С того самого второго курса, когда он, наследник великого рода, скатился в алкоголь и наркотики, а я, нищий простолюдин, остался на вершине. Мне хотелось выкрикнуть всё — про слухи, про унижения, про этот липкий, тошнотворный шепот за моей спиной каждый день. Но я сдержался. Клятва, которую я принёс, не требовала от меня докладывать о грехах старшего сына. Да и опыт у меня уже выработался — чем тише я веду себя с такими, как Ролан, тем быстрее они сами себя закапывают. — Как? — спокойно спросила леди Реальтус. — Просвети меня, Ролан. Как он этого добился? Ролан выпрямился, расправил плечи, словно готовясь к решающему удару. Он обвёл рукой холл, меня, мать — как актёр, который собирается произнести коронный монолог. Я даже знал, что сейчас услышу. Знал дословно. — Он спит с преподавателями! — выпалил Ролан с мерзким, торжествующим лицом. — Этот, с виду скромный и правильный Керон, насасывает на свои оценки! Причём всем подряд — и мужикам, и бабам! Я сам видел, как он вылезал из машины магистра Гревора! Думаешь, он и правда такой умный? Да он просто шлюха академическая! Вот поэтому он первый! А ты его в дом привела! К Аннабет! Он выдохся и замолчал. В холле снова стало тихо. Леди Реальтус не шевелилась. Она смотрела на сына, и её лицо оставалось совершенно спокойным. Слишком спокойным. Я знал это выражение — так смотрят на пациента, у которого диагностировали хроническую болезнь, и теперь осталось только понять, насколько она запущена. — Это всё? — спросила она. — Что? — Ролан явно ожидал другой реакции. — Мама, ты что, не слышала?! Я говорю тебе, что этот тип... — Я слышала, — перебила она. — А теперь ответь мне, Ролан. С каких пор? Он замер. На его лице отразилась работа мысли — тяжёлая, медленная, как жернова старой мельницы. — Что — с каких пор? — С каких пор мой сын занимается травлей, — произнесла леди Реальтус, и в её голосе впервые прорезалась настоящая, искренняя злость. Не холодная светская ярость, а что-то куда более глубокое и личное. Ролан открыл рот. Закрыл. Я смотрел на него и впервые за всё время нашего знакомства видел, что он не может найти слов. — Ты, видимо, забыл, — продолжала его мать, делая шаг вперёд. — Забыл, что случилось с твоей сестрой в прошлом году. Забыл, как она плакала по ночам, потому что её травили в этой проклятой школе. Забыл, как мы перевели её на домашнее обучение? Забыл, как ты сидел у её кровати и клялся, что найдёт и уничтожит каждого, кто посмел над ней издеваться? Она сделала ещё один шаг. Ролан отшатнулся. — Ты — брат Аннабет! — голос леди Реальтус зазвенел. — Ты не понаслышке знаешь, как это мерзко! Ты видел, как травля ломает ребёнка! И ты сам, своими руками, занимаешься тем же самым? С этим молодым человеком? С тем, кто стоит перед тобой и даже не пытается оправдываться?! Как ты смеешь, Ролан? Как ты смеешь носить фамилию Реальтус?! Что-то дрогнуло в лице Ролана. То ли стыд, то ли страх, то ли остатки пьяного куража, которые он пытался удержать, как тонущий хватается за соломинку. — Но я же правду говорю! — упрямо повторил он. — Я видел его с магистром Гревором! Видел! — И что? — леди Реальтус скрестила руки на груди. — Ты видел, как они занимаются сексом? Ты стоял у машины и заглядывал в окна? Или ты просто увидел, как студент выходит из машины преподавателя, и додумал остальное своей грязной, пьяной фантазией? Ролан молчал. Его лицо пошло пятнами. — Если ты так уверен в своей правоте, — продолжала она ледяным тоном, — если ты действительно считаешь, что этот студент зарабатывает оценки через постель, то почему ты не пошёл в деканат? — Я... — начал он. — Нет, подожди, — она подняла руку. — Ты наследник рода Реальтус. Твоё слово имеет вес. Если бы ты пришёл в деканат, потребовал расследования, и если бы твои слова подтвердились, всех виновных выгнали бы с позором. И студента, и преподавателей. Так почему же, Ролан, ты этого не сделал? Тишина. Густая, как сироп. Я смотрел на Ролана и видел, как рушится его карточный домик. — Потому что ты знаешь, что это ложь, — сказала леди Реальтус. — Потому что правда, вынесенная на официальный уровень, разрушит не его репутацию, а твою. Потому что фактов у тебя нет. Есть только грязные сплетни, которые ты распускаешь за спиной человека, который ничем не может тебе ответить. Ты трус, Ролан. И ты подлец. И сейчас ты стоишь передо мной, пьяный, и пытаешься очернить человека, который час назад спас твою сестру, пока ты был неизвестно где. Она замолчала. Ролан стоял, опустив голову. Его плечи поникли. Я не знал, что он чувствует. Стыд? Злость? Желание провалиться сквозь мраморный пол? Мне было всё равно. Слишком много всего случилось за последние полчаса. Слишком много всего я услышал. Я вдруг понял, что у меня дрожат руки. Не от страха — от усталости и нервного перенапряжения. Я пришёл сюда на собеседование, а попал на сеанс семейной терапии с участием моего главного врага. — Прошу меня простить, — произнёс я, и мой голос прозвучал хрипло, как несмазанная дверь. — Я, пожалуй, пойду. Завтра утром я буду готов приступить к обязанностям. Расписание Аннабет вы мне пришлёте? Леди Реальтус повернулась ко мне. Её взгляд смягчился на долю секунды. — Да, господин Керон. Я распоряжусь. И... — она бросила быстрый взгляд на сына, — я приношу извинения за эту сцену. Вам не следовало становиться её свидетелем. Я покачал головой и направился к выходу. Проходя мимо Ролана, я не посмотрел на него. У меня не было на это сил. Я просто чувствовал, как его взгляд жжёт мне затылок. В нём было всё — ненависть, унижение, злость на мать, на меня, на весь мир. Но я ничего не мог с этим сделать. Дверь за мной закрылась с мягким щелчком. Я вышел в вечернюю прохладу Изумрудного переулка и остановился на крыльце, глубоко вдыхая холодный воздух. В голове шумело, как после контузии. Я не был уверен, что смогу с этим жить. Смогу ли я работать в этом доме, зная, что здесь живёт человек, который полтора года отравляет мне жизнь? Смогу ли я каждый день видеть Ролана, его пьяное, озлобленное лицо, слышать его голос? Смогу ли я защищать его сестру, зная, что он сам — главная угроза моему душевному покою, если не рассудку? С другой стороны, у меня не было выбора. Академия стоила денег. Много денег. А здесь мне предлагали сумму, которая решит все мои проблемы до конца обучения. И девочка... Аннабет. Она действительно нуждалась в помощи. Она не была виновата в том, что её брат — конченый ублюдок. Я медленно побрёл по переулку в сторону своей каморки. Внутри меня шла война. Усталость боролась с тревогой, надежда — с отвращением, прагматизм — с остатками гордости. Я не знал, кто победит. Я думал о словах леди Реальтус. О том, как она разнесла версию Ролана в клочья, даже не вспотев. Она ведь даже не спросила меня, правда ли это. Ей не нужно было спрашивать. Она увидела достаточно — сына, который пришёл домой пьяным, забыл о сестре и начал поливать грязью человека, которого видел впервые (как ей казалось). Ей хватило фактов. И простого вопроса: почему не пошёл в деканат? Это был хороший вопрос. Если бы я сам задал его Ролану полтора года назад, может, всё сложилось бы иначе. Но я не задал. Я просто терпел. Теперь, похоже, терпеть придётся по-другому. Я добрался до своей каморки, рухнул на продавленную кровать и уставился в потолок. Где-то на границе сознания мелькнула мысль: Аннабет. Маленькая девочка с ясными глазами, которая обрадовалась мне, как первому человеку за долгое время. Которая потянула меня за руку домой с таким доверием, будто знала меня всю жизнь. Ради неё, наверное, можно и потерпеть. Но Ролан... Ролан теперь будет в ярости. Униженный перед матерью, разоблачённый, он станет ещё опаснее. Если раньше он просто травил меня в академии, то теперь у него появится личная вендетта. Я вошёл в его дом. Я встал между ним и его матерью. Я получил одобрение, которого он сам, похоже, давно лишился. Ничего хорошего это не предвещало. Я закрыл глаза. Завтра будет новый день. Мне нужно быть готовым ко всему. К Аннабет. К её курсам. К тихим коридорам особняка Реальтусов. И к тому моменту, когда мы с Роланом снова встретимся лицом к лицу. Потому что эта война ещё не закончилась. Она только начиналась. И, кажется, теперь она перешла на новое поле боя. Прямо под крышей его дома. Я усмехнулся в темноту. Леди Реальтус сказала, что я должен стать для Аннабет «пугалом» — тем, кто будет отпугивать хулиганов. Но, судя по тому, как всё обернулось, пугалом я стану не только для уличных мальчишек. Я стану им для её собственного брата. И, честно говоря, после полутора лет ада в академии, это чувство — ощущение, что у меня вдруг появилась власть, — было почти опьяняющим. Страшным, незнакомым, но опьяняющим. Я не хотел быть чудовищем. Но, может быть, чтобы защитить себя и эту девочку, мне придётся научиться им быть. Завтра. Всё завтра. А пока — спать. Если получится.