Попробуй меня понять

Просыпаться было паршиво. Я разлепил веки и уставился в потолок, чувствуя, как где-то в затылке пульсирует тупая, ноющая боль. Во рту пересохло так, будто я всю ночь жевал песок пустыни. Тело ощущалось чужим — ватным и одновременно перекрученным, словно меня выжали, как тряпку, а потом кое-как расправили и бросили сушиться на батарее. Несколько минут я просто лежал, прислушиваясь к ощущениям. Отходняк. Это был именно отходняк, а не ломка. Я не чувствовал того глубинного, выворачивающего наизнанку голода по дозе, который снимал у Ролана каждое утро. Не было судорог, не было ледяного пота, не было той животной, панической потребности, которая заставляет человека разбить головой окно и бежать за новой порцией. Но и приятным моё состояние назвать было нельзя. Мышцы ныли, голова гудела, желудок то и дело сжимался в спазме, а кожа оставалась гиперчувствительной — стоило пошевелиться под одеялом, и ткань показалась грубой, почти наждачной. Я помнил вчерашний вечер. От начала и до конца. Каждую деталь. Каждое слово. Это было неправильно. Неестественно. Я ожидал провалов в памяти — стандартный, предсказуемый эффект большинства дурманных смесей, которые использовали на таких вечеринках. Обычно жертва просыпается наутро с чистой головой и зияющей пустотой на месте событий последних нескольких часов. Ни лиц, ни имён, ни того, что с ней делали. На этом и строился весь расчёт. Но я помнил всё. Как меня повалили на землю. Как держали, заламывая руки. Как Джойс командовала, а её подружки хихикали. Как в горло полилась приторная, химическая гадость. Как Ролан тащил меня к машине, матерясь сквозь зубы. Как я лежал в багажнике, считая каждый ухаб. Как он втолкнул меня в свою ванную, не раздевая, и открыл ледяную воду. Всё. До последней секунды. Я сел на кровати и потёр лицо ладонями. Заклинание против ядов. Оно сработало — не полностью, я всё ещё чувствовал последствия, но та часть смеси, что должна была отрубить мне память, нейтрализовалась. Именно та часть, которая превращает жертву в беспомощную куклу, не способную ни сопротивляться, ни рассказать потом, что с ней сделали. Если бы не заклинание, я бы проснулся сейчас без единого воспоминания о вчерашнем. И никогда не узнал бы, кто меня накачал. Как. Зачем. Меня передёрнуло. Не от холода — от омерзения. Джойс и её компания знали, что делали. Это не было случайностью, не было «шуткой», не было «расслабься, все так делают». Это была отработанная схема. И наверняка не я первый, на ком её опробовали. Я сжал зубы и спустил ноги с кровати. Голова отозвалась новой волной боли — тупой, давящей. Я переждал, пока она схлынет, и встал. Пора было привести себя в порядок и идти к Ролану. Пока я возился с пуговицами, пытаясь попасть в петли непослушными после отходняка пальцами, меня накрыло другой мыслью. Я не снял Ролану ломку вчера вечером. Не пришёл. Не проверил. Оставил его одного на всю ночь, хотя прекрасно знал, что без моей магии приступ повторится. Он продержался двое суток без наркотиков, а потом ещё одни сутки с моей помощью — и вот теперь я его бросил. Потому что сам был в отключке. Я выругался и, даже не застегнув до конца китель, вышел в коридор. Дверь в комнату Ролана была приоткрыта. Изнутри не доносилось ни звука — ни стонов, ни хрипов, ни судорожного скрежета зубов. Я толкнул дверь и вошёл. В комнате было темно. Плотные шторы задёрнуты наглухо, ни единого луча. В воздухе висел густой, кисловатый запах пота и ещё чего-то — лекарственного, химического. На прикроватном столике валялась пустая упаковка из-под обезболивающих порошков. Рядом — ещё одна. И смятый блистер. И пустой стакан с белым осадком на дне. Ролан лежал на кровати поверх одеяла. В мятой рубашке, в брюках, в которых, кажется, был ещё вчера. Его лицо было серым, как пепел, на лбу блестела испарина, дыхание выходило тяжёлым и неровным — не судорожным, как при ломке, а каким-то угнетённым, поверхностным. Я опустился на колени у кровати и положил ладони ему на грудь, закрывая глаза и потянувшись магией. Картина была паршивой. Мышцы уже начинали сводить — первые судороги пока слабые, но готовые разрастись в любой момент. Сердце билось с перебоями. А в крови плавал целый коктейль из лекарственных остатков. Он наглотался обезболивающих. Видимо, когда понял, что ломка возвращается, а меня нет, просто съел всё, что нашёл в ящике. Обезболивающие не снимали судорог — они только приглушали боль, но боль при ломке была не главным. Главным были спазмы, которые без вмешательства целителя могли довести до остановки сердца. Я начал с ломки. Мягко, осторожно, снимая напряжение с каждой мышцы по отдельности — сначала плечевой пояс, потом грудная клетка, потом живот, потом ноги. Успокаивал нервы, выравнивал сердечный ритм, ослаблял тиски, сжимавшие внутренние органы. Затем перешёл к тому, что натворили обезболивающие. Почистил кровь, убрал лишнее, помог печени и почкам вывести остатки. Это заняло много времени — минут двадцать, не меньше. Целительство не терпит спешки. Поспешишь — и вместо того чтобы помочь, сорвёшь внутренние процессы в ещё больший хаос. Всё это время Ролан лежал неподвижно. Только дыхание постепенно становилось ровнее, а испарина на лбу высыхала. К концу процедуры он открыл глаза и посмотрел на меня — мутно, ещё не совсем придя в себя. Его губы дрогнули. — Ты, — прохрипел он. — Я, — подтвердил я, поднимаясь с колен и отряхивая домашние брюки. — Если бы ты не был идиотом, вчерашнее не произошло бы. Он моргнул, явно не понимая, о чём я. — Ты пошёл на вечеринку, — пояснил я ровно. — Если бы ты не пошёл, мне не пришлось бы идти за тобой. И меня бы не накачали дрянью. Он молчал. Я смотрел на него сверху вниз — всё ещё бледного, взъерошенного, жалкого, — и чувствовал, как внутри что-то медленно отпускает. Злость, наверное. Или напряжение. — Спасибо, — сказал я. Он замер. Зрачки — всё ещё расширенные, тёмные — дёрнулись. — За что? — За то, что вытащил меня, — сказал я. — За ледяную воду. За то, что не оставил там. Я развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Он что-то произнёс мне в спину — кажется, позвал по имени, — но я уже закрыл дверь. Дальше день покатился по накатанной. Я умылся, переоделся в форму, проверил расписание Аннабет. Четверг: курсы по управлению источником, обед, вибромузыка. Всё как обычно. За завтраком Аннабет трещала без умолку — её пальцы порхали в воздухе, рассказывая о том, что вчера на ужине «братик был странный, но хороший», и о том, что она очень ждёт котёнка. Я кивал, отвечал жестами и жевал бутерброд, который заботливо оставил для меня Вэррон. Мы вышли из дома и направились к Башне Арканис. Утро было прохладным, но солнечным, и Аннабет подставляла лицо ветру, щурясь от удовольствия. Я смотрел на неё и думал о том, что эта маленькая девочка — пожалуй, единственное, ради чего я всё ещё здесь. Единственное, что не даёт мне послать всё к дьяволу и уйти. Мы подошли к Башне, и я уже собирался сдать Аннабет с рук на руки магинессе, как вдруг услышал за спиной визгливый детский голос: — Глухая! Глухая тетеря! Я обернулся. Аннабет стояла у входа, прижимая ранец к груди, а перед ней кривлялся мальчишка — пухлый, с дебильными выпученными глазками и грязными коленками. Он размахивал руками, передразнивая язык жестов, и гнусаво тянул: — У-у, немая дура! Что, не слышишь? Не слы-ы-ышишь? Я подошёл к ним в три широких шага и встал между мальчишкой и Анной. Мальчишка заметил меня слишком поздно — его рука всё ещё была поднята в издевательском жесте. — Что ты сказал? — спросил я очень ровно. Он осклабился, но под моим взглядом оскал начал медленно сползать. — А чё? Это ж правда! Она глухая! Она даже не… — Ты видишь эту нашивку? — перебил я, коснувшись пальцем серебряной эмблемы на груди. Он уставился на герб. Глаза его забегали. — Ну… — Эта нашивка означает, что Аннабет Реальтус находится под защитой своего рода, — произнёс я. — А я — её личный гувернер и телохранитель. Всё, что ты ей говоришь, ты говоришь в присутствии свидетеля. И я имею полное право подать на тебя официальную жалобу. Твоих родителей вызовут в совет. Им придётся платить штраф за оскорбление представительницы аристократического рода. Ты знаешь, сколько это? Твои родители знают? Мальчишка попятился. Его лицо из наглого стало испуганным. — Я… я ничего такого… — Ты оскорбил ребёнка с ограниченными возможностями здоровья, принадлежащего к благородному роду, — сказал я, и каждое слово падало как камень. — Если я ещё раз увижу тебя рядом с ней, разговор будет уже не со мной, а с официальным уведомлением. Ты меня понял? Он кивнул, развернулся и побежал. Я проводил его взглядом, чувствуя, как медленно отпускает напряжение в плечах. Потом повернулся к Аннабет. Она смотрела на меня снизу вверх. Глаза влажные, губы дрожат, но не плачет — держится. Её пальцы поднялись в воздух: «Он всегда меня дразнит». «Теперь не будет», — показал я. — «Обещаю». Она помедлила секунду, а потом обняла меня за талию — крепко, отчаянно, по-детски. Я погладил её по голове. Мы так и стояли у входа в Башню — маленькая глухонемая девочка и её гувернер, который из-за этого мальчишки безнадёжно опаздывал на занятия. Я опоздал на первую пару на двадцать минут. Магистр Вельтен, читавший лекцию по теоретической артефакторике, окинул меня поверх очков таким взглядом, что я физически ощутил, как понижается моя оценка за семестр. Ничего не сказал — просто кивнул на свободное место, — но я знал: он запомнил. У него была идеальная память на опоздания. Я сел, достал конспекты, попытался вникнуть в лекцию. Получалось плохо. Мысли возвращались то к Аннабет и тому мальчишке, то к Ролану, которого я оставил в постели, то к вчерашней вечеринке. Я поймал себя на том, что уже минуту смотрю в одну точку, не слыша ни слова из того, что говорит магистр, и усилием воли заставил себя сосредоточиться. Нет. Так не пойдёт. Нужно разложить проблемы по полочкам и решать их по очереди. С Аннабет я разобрался — мальчишка теперь обойдёт её за километр. С Роланом… с Роланом я сделал что мог. Оставались выходные. По контракту, в выходные дни я был занят на полный рабочий день. В будни у меня получалось совмещать: Аннабет училась, и я успевал в академию. Но в субботу и воскресенье всё менялось. В субботу у неё был только один кружок — рисование в художественной студии, полтора часа утром. А дальше, согласно контракту, я должен был организовать для неё «культурный досуг». Культурный досуг. Для восьмилетней глухонемой девочки. Я думал об этом всю оставшуюся часть лекции и весь перерыв перед второй парой. Театр? Обычный театр отпадал — Аннабет не услышит ни слова со сцены, а жестового перевода в наших театрах не водилось. Кукольный? Можно попробовать — яркие куклы, движения, мимика, — но нужно найти действительно хороший, а не балаган с орущими клоунами. Музей? Скучно для восьмилетки. Выставка артефактов? Ещё рано. Парк? Уже теплее, но это скорее воскресный вариант. Воскресенье я уже решил — на городской площади каждую неделю устраивали фестиваль с лотками, каруселями, качелями и сладостями. Музыку Аннабет не услышит, но качели — это вибрации, это ветер в лицо, это чистое детское счастье. Плюс вкусняшки. Плюс толпа, в которой можно раствориться и просто быть нормальным ребёнком. Воскресенье было закрыто. Оставалась суббота. На вторую пару я пришёл раньше всех и занял своё место у окна. Студенты понемногу заполняли аудиторию. И среди них была Далила Фарн. Далила была одной из немногих, кто никогда не участвовал в травле. Не то чтобы она была моим другом — скорее, мы существовали в параллельных плоскостях. Она была из мелкого аристократического рода — достаточно благородного, чтобы носить герб, но недостаточно богатого, чтобы кичиться этим. Спокойная, рассудительная, с двумя младшими сёстрами, о которых она говорила с теплотой и усталостью одновременно. Мы пару раз работали в паре на практикумах, и я запомнил её как человека, который не задаёт лишних вопросов. Она села на своё обычное место через ряд от меня и достала конспекты. Я подошёл. — Фарн, можно на минуту? Она подняла голову. У неё были серые глаза и вечно растрёпанный пучок на затылке, который держался на честном слове и одном шпильке. — Керон? — она удивилась. — Да, конечно. Что-то по учёбе? — Нет. Личный вопрос. Ты говорила, у тебя две младшие сестры. — Говорила, — она кивнула, и её лицо слегка смягчилось. — Элис и Марта. Десять и шесть. А что? — Мне нужен совет, — я помедлил, подбирая слова. — По работе. Я сейчас гувернер у восьмилетней девочки. Она глухонемая. И мне нужно организовать для неё культурный досуг на субботу. Полный день. А я понятия не имею, что предложить ребёнку, который не слышит. Далила отложила перо и посмотрела на меня с интересом. — Так это правда, — сказала она. — Я слышала, что ты поступил на службу к Реальтусам, но думала, сплетни. Гувернер у Аннабет Реальтус? — Ты её знаешь? — Заочно, — она покачала головой. — В наших кругах много говорят об этой семье. Мать — железная леди, сын… — она деликатно замолчала, подбирая слово, — сын с репутацией. А дочь — калека глухонемая. Об этом многие знают. Но я удивлена, что леди Реальтус наняла гувернером студента. Да ещё и парня. — Почему? — Потому что за те же деньги можно было нанять профессиональную гувернантку, — Далила пожала плечами. — С опытом. С рекомендациями. Которая знает, как обращаться с детьми с такими особенностями. Вместо этого — ты. Студент-артефактор с ведущим даром целительства. Без опыта работы с детьми. Без педагогического образования. Не обижайся. — Я не обижаюсь, — сказал я, хотя что-то внутри неприятно кольнуло. — Я сам задаю себе этот вопрос. — Может, всё дело в языке жестов? — предположила Далила. — Профессиональные гувернантки редко знают язык жестов. А ты знаешь. И, насколько я помню, у тебя высокий рейтинг по целительским артефактам. Может, это было важнее опыта. Я кивнул. Это звучало разумно. Но Далила, кажется, не закончила. — Знаешь, — сказала она задумчиво, — когда мои родители впервые нанимали гувернантку для Элис и Марты, это закончилось грязным скандалом. Женщина с безупречными рекомендациями, двадцать лет стажа, лучшие отзывы. А через месяц выяснилось, что она била Марту за любую шалость. Линейкой по пальцам. Меня передёрнуло. — Серьёзно? — Серьёзно, — Далила кивнула. — Мать тогда сказала, что профессионалы часто бывают суровы настолько, что перестают видеть в детях детей. Для них это работа. Конвейер. А ты… ты не профессионал. Может, именно это и нужно было леди Реальтус. Кто-то, кто не будет бить её дочь линейкой. Я молчал, переваривая услышанное. Это объясняло многое. Не всё, но многое. И это также означало, что мне нужно ещё серьёзнее относиться к тому, что я делаю. Не просто как к работе. Как к ответственности. — Ты говорил про субботу, — напомнила Далила. — Да. Суббота. Мне нужно куда-то её отвести. — А вы уже выбрали котёнка? — Нет. Только обсуждали с леди Реальтус. Она дала добро, но сам котёнок ещё не куплен. - вздохнул Керон думая что у Ролана язык без костей. Иначе откуда просто одногруппница могла знать про то что они сами ещё не до конца решили? — Отлично, — Далила улыбнулась. — Тогда вот тебе совет. В субботу отведи её в элитный кошачий питомник «Серебряная лапа». Это на Выставочной улице. Пусть Аннабет сама выберет себе котёнка. Это займёт часа два, не меньше — там огромный выбор, и можно играть с котятами, смотреть на них, гладить. Для ребёнка это настоящий праздник. А родословная у тамошних котят ничуть не короче, чем у старого дворянского семейства. Я хмыкнул. — Звучит идеально. — Так и есть, — она снова взялась за перо. — А после питомника можно зайти в кафе-мороженое через дорогу. Там двадцать сортов, и половина из них — с edible glitter. Элис была в восторге в прошлом месяце. — Спасибо, Фарн, — сказал я искренне. — Не за что, — она махнула рукой. — Обращайся. Я вернулся на своё место, чувствуя, как камень с плеч становится чуть легче. Питомник. Котёнок. Мороженое с блёстками. Это был отличный план на субботу. И заодно — повод поговорить с Роланом. Потому что если Далила права, и леди Реальтус наняла меня не просто так, а потому что не доверяла профессиональным гувернанткам, — значит, за этим стояло что-то большее. Что-то, о чём знал Ролан. Я поискал его глазами. Он сидел в конце аудитории и, как только я обернулся, тут же отвёл взгляд. Сделал вид, что изучает что-то в конспекте. Опять прячет глаза. Опять. Я не стал додумывать. Впереди был ещё один урок, а потом — забрать Аннабет с музыки. Но мысли о разговоре с Роланом я отложил на потом. Третья пара прошла спокойно. Четвёртая — практикум по артефакторике — тоже. А вот на пятой, последней, случилось то, чего я не ожидал. Мы сидели в аудитории 108, раскладывая инструменты для практической работы, когда дверь распахнулась и вошла Джойс. Не одна — с двумя своими подружками, теми самыми, что держали меня вчера. Они вплыли в аудиторию, как королевы, и направились прямо к Ролану. Студенты зашептались, заоборачивались. Я замер с паяльником в руке. — Ролан, милый! — пропела Джойс на всю аудиторию. Её голос был громким, нарочито весёлым, рассчитанным на публику. — Я так и не услышала от тебя, как прошёл вчерашний вечер! Ролан поднял голову. Его лицо было непроницаемым. — О чём ты? — Ну как же! — она всплеснула руками. — Ты так спешно уехал с этим… как его… Кероном! — она махнула в мою сторону. — Обдолбанным в хлам! Я даже не знала, что тебя интересуют парни! Тебе понравилось? Он был хорош? По аудитории прокатился смешок. Несколько человек обернулись на меня. Я видел, как Джойс наслаждается моментом. Она была уверена в своей безнаказанности. В конце концов, по её расчёту, я не должен был помнить ровным счётом ничего. А Ролан, если и не воспользовался ситуацией, всё равно не станет её сдавать — слишком многим рисковал бы. Ролан молчал. Его челюсти сжались, побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край стола. Он не произносил ни слова. Ни оправдания. Ни удара. И тогда заговорил я. — Знаешь, Джойс, — произнёс я громко и ровно, поднимаясь со своего места, — я, к своему удивлению, обнаружил, что у наследника дома Реальтус имеется в наличии совесть. Чего у тебя, как выяснилось, не обнаружено вовсе. Она обернулась ко мне. Улыбка на её лице дрогнула, но ещё держалась. — Ой, Керон! — протянула она. — Ты уже очухался? А я думала, ты до сих пор не в себе. — Я в полном порядке, — сказал я. — И я прекрасно помню вчерашний вечер. Весь. Как ты держала меня, пока твои дружки заламывали мне руки. Как ты лично командовала. Как мне вливали в рот наркотик. Как ты сказала, что с такой дозой я через два часа ничего не вспомню, сказала что можно повеселиться. Интересно, что ты имела ввиду?! Улыбка Джойс исчезла. На её лице проступило непонимание — искреннее, почти комичное в своей растерянности. Она перевела взгляд на Ролана, потом на своих подружек, будто искала у них подсказки. — Ты… — начала она и осеклась. — Твой расчёт был на то, что я проснусь без памяти, — продолжал я, не давая ей опомниться. — Что я ничего не вспомню, никого не опознаю, и выйдет, будто ничего и не было. Чисто. Удобно. Никто не жалуется, никто не мстит. Не в первый раз, да, Джойс? По аудитории прокатился шёпот. Я видел, как вытягиваются лица студентов. — Только я всё помню, — сказал я. — И Ролан, к твоему сведению, меня не тронул. Вытащил. Довёз до дома. А ты пытаешься выставить это так, будто он сделал то, на что ты рассчитывала. Я обвёл взглядом аудиторию, задержавшись на паре человек, которые ещё секунду назад хихикали. Теперь им было не до смеха. — Насильное спаивание наркотиков — это уголовное преступление, — произнёс я чётко. — Не шалость. Не шутка. Это статья. Если я подам заявление в суд, ты, Джойс, проведёшь ближайшие несколько лет, разбираясь с исками. Джойс побледнела. Её рот открывался и закрывался, но слов не было. — Ты… ты ничего не докажешь! — выдавила она наконец. — Свидетель, — я кивнул в сторону Ролана. — Наследник дома Реальтус. Думаешь, суд поверит ему или тебе? Я сделал шаг вперёд. Она отшатнулась. — Я не подаю заявление, — сказал я. — Пока. Но если ты ещё раз приблизишься ко мне, к Ролану или к Аннабет Реальтус, я обещаю, что ты об этом пожалеешь. Ты меня поняла? Она не ответила. Просто попятилась и выскользнула за дверь. Её подружки исчезли следом. В аудитории повисла тишина. Я вернулся на своё место и взял паяльник. Руки не дрожали. Внутри было холодно и спокойно. Я сделал что должен. Ролан смотрел на меня. Я чувствовал его взгляд затылком — долгий, тяжёлый. Я не обернулся. Мне не было интересно, что там у него на лице. Я думал о другом. О том, что Джойс явно рассчитывала, что я ничего не вспомню. И о том, что наверняка я у неё не первая жертва. Но это уже вопрос не ко мне, а к тем, кто носит мантии посерьёзнее студенческих.