Попробуй меня понять

После пятой пары я не пошёл домой. Домой — в особняк Реальтусов, который за эти дни стал мне домом больше, чем любое другое место за последние несколько лет. Вместо этого я отправился в академическую библиотеку. Библиотека встретила меня запахом старой бумаги, пыли и магического консерванта, которым пропитывали особо ценные фолианты. В дальнем углу, за стеллажами с каталогами артефакторских материалов, располагалась секция медицинской литературы. Я бывал здесь нечасто — всё-таки целительство было моим даром, но не специализацией. Однако после вчерашнего мне нужно было знать больше. Я снял с полки увесистый том «Токсикология и аддиктивные расстройства: руководство для практикующих целителей», издание пятое, дополненное. Сел за дальний стол, подальше от любопытных глаз, и раскрыл оглавление. «Синдром отмены опиоидных соединений». «Хронология абстинентного синдрома». «Осложнения на вторые-третьи сутки». «Пик симптоматики: временной интервал, риски, летальность». Я читал, и холодок пробегал по спине. Пик ломки, согласно учебнику, приходился именно на вторые-третьи сутки после последнего приёма. В этот период организм, лишённый привычной дозы, переживал сильнейший шок. Мышечные судороги могли перейти в полноценные конвульсии. Сердечный ритм сбивался до опасных пределов. Дыхание становилось поверхностным. Если в этот момент рядом не оказывалось целителя, способного снять острую симптоматику, исход мог быть летальным. Не часто — но достаточно, чтобы об этом писали в учебниках. Я вспомнил подсобку. Скрюченное тело на мешках. Серое лицо. Хрип, похожий на предсмертный. Если бы я не нашёл его тогда, если бы не пошёл искать, если бы не снял судороги и боль — Ролан мог умереть. Прямо там. В подвале академии, среди старых ящиков и пыльных стеллажей. И никто бы не узнал, пока не стало бы поздно. Меня передёрнуло. Я перевернул страницу. Далее шёл спад. От трёх до десяти дней — в зависимости от стажа употребления, дозировок, индивидуальных особенностей организма. Острые симптомы постепенно отступали. Судороги становились реже, боль притуплялась, потливость и озноб сходили на нет. Но на смену физическим мукам приходило другое. Депрессия. Психические последствия абстиненции. Тоска, апатия, чувство бессмысленности существования. У некоторых — суицидальные мысли. Это могло длиться неделями, иногда месяцами. И вот это я лечить не умел. Я сидел над раскрытой книгой и чувствовал, как внутри разрастается глухое, тяжёлое понимание. Я мог снимать боль. Мог расслаблять мышцы. Мог поддерживать сердечный ритм и чистить кровь от остатков обезболивающих. Но я не умел лечить душу. У меня не было для этого ни навыков, ни магии, ни — если честно — желания. Психические последствия ломки требовали работы с разумом. Требовали времени, терпения и специальных препаратов, о которых я только читал. Я перелистнул ещё несколько страниц и нашёл раздел о поддерживающей терапии. Настойка зверобоя. Масло лаванды для ванн. Успокаивающие чаи на основе ромашки и мелиссы. Лёгкие седативные настойки, которые продавались в любой аптеке без рецепта. Ничего из этого не лечило депрессию по-настоящему. Но, по крайней мере, могло ослабить симптомы. Я сделал несколько заметок на полях своего конспекта — не для экзамена, для себя. Шестые сутки. Сегодня шли шестые сутки с тех пор, как Ролан перестал употреблять. Я считал машинально, по дням, как привык считать всё, что касалось работы и учёбы. Пик прошёл — самые опасные дни остались позади. Но депрессия ещё не началась. Или уже начиналась. Я не знал, как отличить одно от другого, не зная Ролана настоящего. Того, каким он был до наркотиков, до травли, до всей этой грязи. Я закрыл книгу и потёр глаза. В висках стучало — то ли от недосыпа, то ли от остатков вчерашней дряни. Нужно было забирать Аннабет. Школа вибромузыки заканчивалась на полчаса позже пятой пары, так что времени оставалось в обрез. Я вышел из библиотеки и направился к стоянке. И почти сразу увидел Ролана. Он стоял у своей машины, той самой, в багажнике которой я вчера считал ухабы, и копался в ключах. Вид у него был получше, чем утром, но всё ещё далёкий от того лощёного аристократа, которым он был в начале второго курса. Под глазами тени, плечи сутулые, движения замедленные. Держится. Едет домой. Я подошёл. Он заметил меня и замер, как будто ожидал чего-то. Может, удара. Может, благодарности. Может, очередной порции упрёков. — Я с тобой, — сказал я. Он моргнул. — Куда? — За Анной. В музыкальную школу. Ролан промолчал. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде не было ни согласия, ни отказа. Пустота. Та самая пустота, о которой я только что читал в учебнике. Первые звоночки. Апатия вместо эмоций. — Сегодня утром, когда я отводил Аннабет на курсы, — сказал я, не дожидаясь ответа, — к ней прицепился мальчишка. Лет десяти, пухлый, с дебильными глазками. Дразнил её. Называл глухой тетерей. Передразнивал язык жестов. Я его прогнал, но если он там, у школы, снова… Ролан молча сел за руль и открыл пассажирскую дверь. — Садись. Я сел. Машина плавно выехала с парковки и покатилась по вечерним улицам. За окнами проплывали фонари, витрины, спешащие домой прохожие. В салоне пахло кожей и чем-то древесным — тем же шампунем, которым я вчера мылся в его ванной. Я поймал себя на мысли, что запах уже не кажется чужим. — Я сегодня читал про абстинентный синдром, — сказал я, глядя в окно. — В библиотеке. «Токсикология и аддиктивные расстройства», пятое издание. Ролан не ответил. Только пальцы на руле чуть сжались. — Пик приходится на вторые-третьи сутки, — продолжал я ровно, как будто зачитывал лекцию. — Судороги, остановка сердца, отёк лёгких. Если рядом нет целителя — шансы на летальный исход довольно высоки. Ты был на третьи сутки, когда я нашёл тебя в подсобке. Молчание. Улица. Светофор. — Спад может длиться до десяти дней, — я не смотрел на него. — А потом начинается депрессия. Она может затянуться на недели. На месяцы. Я не умею её лечить. Я прочитал, что помогают лёгкие седативные настойки, ромашка, зверобой. Но это не лечение. Это поддержка. Я могу снимать физические симптомы, но психику — нет. — Зачем ты мне это говоришь? — спросил он глухо. — Затем, что ты должен знать, что с тобой происходит, — я повернул голову и посмотрел на него. — И затем, что те люди, которые подсадили тебя на наркоту, не друзья тебе. Они тебе враги. Маркус. Джойс. Вся эта компания. Они не помогут тебе, когда начнётся депрессия. Они принесут новую дозу и скажут «расслабься». И ты снова сорвёшься. Ролан молчал. — Я понимаю, что ты не хочешь это слышать, — добавил я. — Но я обещал присмотреть. И я присматриваю. Он не ответил. Свернул на Изумрудный переулок, где в свете фонарей уже виднелась вывеска музыкальной школы. Я думал, что разговор окончен. Но потом, уже почти у цели, добавил — как бы между прочим, глядя в окно: — Кстати, с вчерашним мне повезло, что ты натурал. И достаточно благороден, чтобы вытащить меня оттуда, несмотря на то, насколько я тебе противен. Спасибо. Машина вильнула. Резко, почти на встречную полосу. Ролан выровнял руль, но движение было слишком дёрганным, слишком внезапным. Я обернулся — он сидел, вцепившись в руль обеими руками, и смотрел прямо перед собой. Его лицо застыло. Ни слова. Ни движения. — Ты в порядке? — спросил я. — Да, — выдавил он после долгой паузы. — Нога соскользнула. Я не стал уточнять. Мы подъехали к школе. Аннабет выбежала нам навстречу, едва мы переступили порог. Её лицо сияло — она увидела Ролана и бросилась к нему, забыв обо всём на свете. Он присел на корточки и обнял её, а она, прижавшись к его плечу, быстро зажестикулировала что-то, чего я не успел разобрать. Но смысл был ясен: «Ты пришёл! Ты за мной пришёл!» — Кер меня привёз, — сказал Ролан вслух и жестами одновременно. — Как уроки? Аннабет отстранилась и начала рассказывать — оживлённо, взахлёб. Но её рассказ прервала учительница. Это была та самая женщина с короткой стрижкой и быстрой мимикой, которую я видел в первый день. Сегодня её лицо было не просто сосредоточенным — оно было каменным. Она подошла к нам и, бросив быстрый взгляд на Аннабет, сказала: — Господа, прошу пройти в мой кабинет. Есть разговор. Мы переглянулись с Роланом. У меня внутри что-то сжалось. Кабинет учительницы был маленьким, заваленным нотами и пластинами для вибромузыки. У окна стояли три стула — для нас, — а за учительским столом сидела ещё одна пара. Мужчина и женщина. Лет сорока, дорого одетые, с выражением лиц, которое я слишком хорошо знал. Оскорблённая добродетель. Возмущение. Жажда справедливости — или того, что они считали справедливостью. Рядом с ними, на отдельном стуле, сидел мальчишка. Тот самый. С дебильными глазками. Теперь к его физиономии добавился наливающийся фингал под левым глазом и ссадина на коленке, которую он демонстративно потирал. Я сразу всё понял. — Господа, — начала учительница, закрывая дверь. — Произошёл инцидент. Аннабет ударила Теодора. Сначала ногой по колену, потом кулаком в глаз. Ролан замер. Его лицо медленно менялось — от непонимания к чему-то, что я пока не мог расшифровать. — Вот как, — сказал он. — И что послужило причиной? — Теодор утверждает, что просто подошёл познакомиться, — сухо произнесла учительница. — Но я склонна полагать, что… — Он дёргал меня за косички! — Аннабет выступила вперёд и быстро зажестикулировала, обращаясь ко мне. Её глаза были сухими, но пальцы дрожали от гнева. — Он дёргал меня за косички и называл глухой! Я терпела, а потом он дёрнул так сильно, что у меня слёзы выступили! И я его ударила! Я перевёл её слова Ролану и учительнице. Лицо Ролана потемнело. — Вот оно что, — произнёс он тихо, и от этого тихого голоса мне стало не по себе. — Значит, этот юный господин дёргал мою сестру за косички. — Это клевета! — взвилась мамаша Теодора. — Мой сын — воспитанный мальчик! Он никогда бы… — Ваш сын, — перебила её учительница, — уже не в первый раз пристаёт к ученикам моего класса. У меня есть свидетели. Двое детей видели, как Теодор дёргал Аннабет за волосы перед началом урока. И утром, у входа в школу, тоже был инцидент с её гувернером. Она кивнула на меня. Родители Теодора перевели взгляд на меня, на мою форму, на эмблему Реальтусов. Что-то в их глазах дрогнуло — но они быстро взяли себя в руки. — Это ничего не меняет! — рявкнул отец мальчика, грузный мужчина с красным лицом. — Ваша девчонка избила нашего сына! Мы будем требовать компенсации! За моральный ущерб! За физический ущерб! Мы подадим в суд! Я открыл рот, чтобы ответить, но Ролан опередил меня. — Подавайте, — сказал он. Его голос был спокойным, но в нём звенела сталь. — Я с удовольствием встречусь с вами в суде и расскажу, как ваш воспитанный мальчик травил глухонемого ребёнка. Как он дразнил её. Как дёргал за волосы. Как оскорблял. И знаете что? Я найму лучшего адвоката, которого может позволить себе род Реальтус. И мы посмотрим, кто кому заплатит компенсацию. Родители переглянулись. Мамаша открыла рот. Папаша побагровел ещё сильнее. — Вы… вы не смеете нам угрожать! — выкрикнул он. — Я не угрожаю, — сказал Ролан. — Я информирую. А теперь, если вы закончили, мы забираем Аннабет и уходим. Он повернулся к сестре, взял её за руку и направился к двери. Я задержался на секунду, глядя на учительницу. — Простите за беспорядок, — сказал я. — Аннабет больше не будет драться. Наверное. Учительница неожиданно улыбнулась. — Вообще-то, — сказала она негромко, — я хотела добавить, что Аннабет делает большие успехи в ударных. У неё отличное чувство ритма и очень ловкие руки. Если она захочет продолжать, я готова рекомендовать её в продвинутую группу. Я хмыкнул и вышел. В машине Аннабет сидела смирно, сложив руки на коленях. Ролан вёл молча, но я видел, что он всё ещё переваривает случившееся. Его пальцы барабанили по рулю. Потом он вдруг хмыкнул. — Ногой по колену и кулаком в глаз, — произнёс он. — Кто её этому научил? — Вообще-то, — сказал я, — в первый день, когда я узнал, что её травили в школе, я сказал ей, что хулиганам можно давать сдачи. Ногой в пах и кулаком в челюсть. Она, видимо, немного промахнулась. Ролан посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Аннабет. Потом снова на меня. И вдруг расхохотался. Это был странный смех — хриплый, лающий, немного истеричный. Но настоящий. Впервые за долгое время — настоящий. Аннабет, глядя на брата, тоже заулыбалась. Я не смеялся, но уголки губ дрогнули. Вечером, после ужина, я нашёл Ролана в гостиной. Он сидел в кресле у камина и смотрел на огонь. Вид у него был усталый, но не такой опустошённый, как утром. Прогресс. Или временное затишье перед бурей. — Завтра суббота, — сказал я, присаживаясь в соседнее кресло. — У Аннабет рисование утром. А потом у нас культурный досуг. Я планировал отвезти её в питомник. За котёнком. — Прости что разболтал... — Поехали с нами. Он поднял голову. — Зачем? — Затем, что это твоя сестра, — сказал я. — И ваша мать разрешила купить ей котёнка. Может, заодно поможешь выбрать. Найдёшь ей фамильяра. Он молчал. Огонь потрескивал в камине. — Я не разбираюсь в котятах. — Да не важно. Ей нужен не эксперт. Ей нужен брат. Он долго смотрел на меня. Потом кивнул. — Ладно. Поехали. Я поднялся, чтобы уйти к себе. У двери остановился и, не оборачиваясь, добавил: — И, Реальтус. Хватит халявить. Завтра в девять утра. Не опаздывай. Аннабет ждёт. Он ничего не ответил. Но я слышал, как он снова хмыкнул — тихо, почти беззвучно. И это было лучше, чем молчание.