crimson supernova / Багровая Сверхновая

Gravity — сила, притягивающая тело к центру Земли или к любому другому физическому телу, обладающему массой.

Сатору

29 апреля 2021

Жесткий утренний свет пробивается сквозь наполовину опущенные жалюзи, заливая комнату мягким сиянием. Луч солнца, растянувшийся по деревянному полу, едва касается его ступней, пока он стоит перед зеркалом и анализирует тщательно подобранный на сегодня образ. Ничего слишком броского, всего лишь черная шелковая рубашка на пуговицах и пара свежевыглаженных брюк. Две верхние пуговицы расстегнуты, открывая тонкую серебряную цепочку и гладкие линии ключиц. Достаточно, чтобы притягивать взгляд, но не переходить грань неприличного, достаточно, чтобы, возможно, продвинуться дальше в игре, в которую он играет: с каждым днем он все ближе к королю. Сатору закатывает рукава, прохладный шелк аккуратно собирается ниже локтей, и он надевает блестящие часы на левое запястье. Отец подарил их ему на прошлый день рождения, но Сатору редко их надевал. Он решает, что самое время им послужить эффектным аксессуаром, предназначенным исключительно для привлечения внимания. Сатору заканчивает собирать последние вещи на день и направляется на кухню. Там сидит отец, помешивающий чай маленькой серебряной ложкой. Сатору избегает его взгляда, но чувствует, как тот прожигает его, пока он скользит по комнате. Он не уверен, найдет ли там осуждение, презрение или гордость, и не хочет выяснять. Ему, наверное, стоит просто пойти в университет, не готовя еду. Да, он пропустит завтрак и возьмет что-нибудь в том кафе, которое ему так нравится, прямо рядом с кампусом, с матчевыми рулетами и лучшим личи-баблти, что он когда-либо пробовал. — Ты сегодня хорошо выглядишь. Сатору морщится. — Спасибо, пап. — Что-то особенное происходит? — Эм, не совсем. Сегодня я встречаюсь со своим профессором по философии, за дополнительной помощью, так что просто хотел выглядеть презентабельно. — Дополнительной помощью, — повторяет отец. Сатору не упускает холодный, горький оттенок, к которому уже давно привык. А потом, словно Сатору ничего и не говорил: — Я хочу, чтобы ты посетил наше следующее мероприятие для инвесторов. Пора тебе начать вкладываться в семейный бизнес больше, понимаешь? К тому же, у меня есть финансовые договоренности с человеком, у которого очень милая дочь. Он упомянул, что она была бы рада с тобой познакомиться. Сердце Сатору падает от этих слов, он прекрасно понимает, что подразумевается под знакомством с дочерью делового партнера. И это даже не предложение, это прямой приказ под маской вежливости, тот, от которого нельзя просто уклониться. Кожа покрывается мурашками от злости, отвращения и, возможно, даже страха, все это усиливается тем, что это не какой-то несбыточный кошмар. Нет. Это его жизнь. И это его отец, один из самых богатых людей Японии. Это было прописано в звездах еще до его рождения. Вместо того чтобы позволить мыслям закрутиться в неконтролируемый ураган, Сатору прочищает горло и тихо бормочет: — Ладно. Слово звучит пугающе пусто. Он быстро хватает рюкзак и садится натянуть обувь, засовывая ноги внутрь, оттягивая язычки, пальцы делают петли и затягивают узлы со скоростью, продиктованной отчаянным желанием сбежать. Как раз в тот момент, когда он собирается распахнуть дверь, голос отца снова разрезает тишину: — Сегодня поступай достойно имени Годжо. Он подходит ближе и застегивает верхние две пуговицы шелковой рубашки Сатору до самого воротника, тот сжимает горло, душит, заставляя стиснуть челюсть от дискомфорта. — Не опозорься перед своим профессором. Сатору наскоро бормочет ответ, уверяя отца, что он не опозорит ни себя, ни всю семью Годжо. Это все, на что он способен, короткое обещание мужчине, который, Сатору почти уверен, никогда не будет по-настоящему доволен. Не успевает он опомниться, как уже дергает на себя дверь и быстрым шагом направляется к лифту, будто это его спасение. Он медленно выдыхает, войдя внутрь, пытаясь избавиться от этого чувства. Оно липнет к нему так же, как когда-то липкий налет оставался на пальцах после того, как он снимал нори с онигири в те времена, когда он не любил хрустящую зеленую обертку. Тонкая, но вязкая пленка тревоги. Сатору остается лишь ждать, пока она пройдет, как всегда, спустя некоторое время. Он хватается за воротник и расстегивает пуговицы, которые отец демонстративно застегнул, позволяя себе снова дышать. С воздухом в него втекает упрямое чувство неповиновения. Его профессор по философии еще никогда не казался таким притягательным. Нервы Сатору превращаются в возбуждение и ожидание. Если отец когда-нибудь узнает, чем Сатору занимается, он, вероятно, пожалеет, что Сатору родился на свет. Эта мысль лишь подстегивает его, осознание риска приносит жгучее удовлетворение. Он практически слышит возмущение отца, его яростное разочарование, если тот узнает. Он представляет, как на его лице расцветает понимание, ведь сын, которого он растил, чтобы поставить во главе Gojo Energy, гоняется за профессором ради развлечения. Сатору усмехается про себя, а пульс учащается от одного лишь воображения. Он определенно ведет себя бездумно и возмутительно неосторожно. Он закапывает себя во что-то, из чего, если зайти слишком далеко, будет сложно выбраться. Но сейчас ему все равно. Игра с Сугуру — это тишина в буре, в которой он нуждается. Это единственная часть его жизни, о которой родители не знают, поскольку его выборы, баскетбол и астрофизика, находятся под постоянным контролем, чтобы Сатору не оступился. Сугуру — это секрет. Его секрет, к которому никто больше не имеет доступа, который никто не может трогать или контролировать. Редкий кусочек жизни, неподвластный чужой воле. И даже если это никуда не приведет, он не обязан отпускать это прямо сейчас. Теплый утренний воздух встречает его и убаюкивает, как обещание. Чем дальше Сатору отходит от дома, тем сильнее ощущает, как гнетущая тяжесть спадает с плеч. Его сердце колотится уже не от страха перед будущим, а от возбуждения от игры с Сугуру и в этот момент, это чувство дарит ему свободу.

—

На этот раз Сатору действительно конспектирует. Да, он все еще тратит неприлично много времени, глядя на Сугуру и притворяясь, что во всей вселенной больше ничего не существует, но у него есть реальные записи. Сегодняшняя тема трудная для понимания и, на его взгляд, довольно тупая, поэтому он решает хотя бы раз попробовать. Пока он яростно пишет на планшете, мягкие щелчки пера по экрану сопровождаются ровным, размеренным голосом Сугуру. — …и таким образом, Кант проводит различие между феноменами, явлениями, которые формируют наш опыт, и ноуменами, вещами, составляющими реальность, по крайней мере, как мы ее себе представляем. Сатору задумывается, не упускает ли он взгляды Сугуру, пока пишет. Зацепил ли его внимание выбранный наряд, задержался ли взгляд там, где не следовало? Заметил ли он шелковую рубашку, серебряную цепочку в разрезе ворота? Удивлен ли он тем, что Сатору пишет конспект? При этой мысли Сатору выпрямляется и откидывается на спинку стула, чтобы посмотреть на Сугуру прямо. Он небрежно закидывает руку на спинку пустого кресла рядом, склоняя голову и слушая выверенную лекцию. Он надеется поймать взгляд профессора, получить подтверждение того, что что-то внутри Сугуру тянет его внимание в сторону Сатору, но тщетно. Несмотря на место в первом ряду, Сугуру сегодня будто намеренно скользит взглядом мимо него. Спустя пару минут Сатору недовольно цокает языком и слегка наклоняется вперед. Локти упираются в стол, пальцы медленно обводят гладкий серебристый обод часов. — Это различие ставит крайне важный вопрос: как мы можем по-настоящему понимать мир, если наши чувства по своей природе его ограничивают? Сугуру несколько секунд оглядывает зал, а затем его взгляд останавливается на девушке в самом конце аудитории. Сатору вытягивает шею, чтобы ее рассмотреть, когда она начинает говорить, изливая привычную философскую чушь, которую Сугуру, судя по мягкой улыбке и постоянным кивкам, одобряет. Поднимается еще одна рука, и еще две полных минуты уходят на чей-то ответ. Сатору мгновенно отключается, позволяя мыслям уплыть. Он бы уже дремал, если бы не дерзкая идея, вызревающая в голове. Он не хочет быть в центре внимания, не в комнате, полной людей, которые явно слишком высокого о себе мнения, но искушение невыносимо. Ему нужно что-то сказать, просто чтобы привлечь внимание Сугуру, заставить его обернуться и увидеть Сатору. В тот же миг, как парень заканчивает говорить, рука Сатору взлетает вверх. Резкое движение привлекает взгляды нескольких студентов вокруг, головы поворачиваются к нему. Сугуру тоже сразу замечает. Наконец. Он слегка кивает, позволяя Сатору говорить. Получив слово, тот не медлит ни секунды. — То есть, если наше восприятие ограничено нашими чувствами, разве это не значит, что все, что мы знаем… типа, не имеет смысла? — его голос разносится по залу, чересчур небрежный для веса вопроса и человека, к которому он обращается. — Какой смысл пытаться что-то понять, если все проходит через ненадежный фильтр? Разве это не интеллектуальный мазохизм? Сатору удерживает взгляд Сугуру и улыбается, ожидая, нет, рассчитывая на реакцию. Кто-то за спиной фыркает. Кто-то шуршит конспектами. Он крутит цифровое перо между пальцами, снова склоняя голову, изображая интерес. — Ну, Кант бы возразил, — начинает Сугуру, — что наши чувства не делают знание бессмысленным. Они очерчивают границы нашего понимания. Мы можем не постичь все целиком, но это не умаляет ценности того, что мы все же способны понять. — Понимаю. Но ведь это немного бесит, да? Знать, что есть что-то большее, но ты не можешь до него дотянуться. Немного деморализует, не так ли? Губы Сугуру сжимаются, в уголке рта появляется маленькая улыбка, сталкивающаяся с игривой улыбкой Сатору. — Фрустрация, — отвечает он, делая намеренную паузу, — спутник амбиций. Мы тянемся дальше не потому, что рассчитываем понять все, а потому что сам процесс меняет нас. Важен импульс мысли, а не совершенство. По залу прокатываются несколько тихих кивков, которые Сатору улавливает боковым зрением. Подлизы. Он смотрит на Сугуру, пытаясь понять, его сейчас отчитывают или с ним флиртуют. Ради своей игры он выбирает второе, так куда веселее. Сатору тихо мычит, ему уже не столько важен ответ, сколько то, что внимание Сугуру задерживается на нем дольше обычного. Приятно ощущать, как темные глаза профессора ищут его синие, заглядывая глубже, чем раньше. Он думает, что момент исчерпан, но затем Сугуру произносит: — Вы ведь изучаете астрофизику, верно? Живот Сатору неожиданно сжимается. На мгновение он теряется, привычная уверенность дает трещину. — Да. Ага. Астрофизику. — И сказали бы вы, что открытия астрофизики лишены смысла? Пальцы Сатору лениво отбивают ритм по столу. — Ну… нет. Конечно нет. Чем больше мы узнаем, тем лучше понимаем вселенную. Это важно. — Значит, вы считаете, что стремление к знаниям в астрофизике имеет ценность? — Да. — Но вы ведь не можете знать все, верно? — Ну, нет, но… — Тогда почему в философии должно быть иначе? — голос Сугуру мягкий, но твердый, взгляд не отрывается от Сатору. — То, что мы не можем охватить все, не делает путь бессмысленным. Сам процесс формирует нас. Мы, как люди, всегда ищем, неважно, здесь, на Земле, или там, в открытом космосе. И иногда вопросы важнее ответов. Ухмылка Сатору гаснет. Он не ожидал, что Сугуру так повернет разговор, что пробьет его защиту хотя бы чуть-чуть. Тепло поднимается по шее от тишины, накрывшей аудиторию, и от взглядов, которые наверняка впились ему в затылок. Он чувствует их, как микроскопические иглы. — Спасибо, — негромко произносит он, откидываясь назад и скрещивая руки на груди. Сугуру слегка склоняет голову, в глазах мелькает удовлетворение, затем он возвращается к доске и продолжает лекцию, будто ничего не произошло. Сатору опускает взгляд на планшет, экран потускнел от бездействия. В отражении на него смотрит человек, выглядящий так, будто только что проиграл. Он не ожидал, что Сугуру запомнит его специальность, и уж точно не ожидал, что его так легко заткнут при ста пятидесяти зрителях. Самодовольный ублюдок, — думает он, даже когда сердце продолжает биться слишком быстро.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 

Сатору проводит взглядом по номерам на дверях, все они выглядят одинаково. Кабинет Сугуру находится на втором этаже гуманитарного корпуса. В коридорах здесь живут бесчисленные произведения искусства, плакаты, афиши мероприятий и много всего еще, на что Сатору не может не пялиться. Каждый клочок пространства покрыт чем-то ярким и отличным от остального. Ни одно научное здание, в котором он бывал, не выглядит таким цветным. К тому же единственное, на что он обычно обращает внимание, это все что связано с новыми космическими исследованиями. Чем выше номера на дверях, тем сильнее у Сатору скручивает живот. Он не понимает, почему так нервничает, это же вообще не должно быть чем-то серьезным. Это именно то, чего он хотел: остаться с Сугуру наедине и еще немного понажимать на его кнопки. И все же, возможно, дело в том, что за сегодня он съел лишь десяток Shinshu Apple Kit Kat, или в их короткой стычке на лекции, но что-то не так. Мысли уносят его к семейным сборищам Годжо и деловым вечерам, на которые он раньше ходил куда чаще. Для него стало привычным извиняться и уходить в туалет, чтобы глубоко дышать или делать бесконечные упражнения, вычитанные в Google, упираясь ладонями в холодную фарфоровую раковину и изо всех сил стараясь не сорваться. Ногти, впивающиеся в ладони, оставляя красные полумесяцы. Тревога, лишающая аппетита из страха тошноты. Все это стало обыденным и ожидаемым, он просто отдавался панике, скрытой под отполированной внешностью. Со временем это сошло на нет, он научился справляться с этим грузом, но… Что с тобой не так, Сатору? Он тихо выдыхает, расправляет плечи и заставляет себя идти дальше. Неприятные воспоминания тускнеют и возвращаются в свои обычные темные углы сознания. Он Годжо Сатору. Нервы не имеют над ним власти. Чтобы немного сбить напряжение, Сатору достает телефон и торопливо печатает сообщение в общий чат с Шоко и Кэнто. [16:04] Я: иду к проф гето!!!!! [16:04] Я: делайте ставки смогу ли я нормально ходить после этого!!! Сатору тихо смеется над собственным сообщением и едва сдерживает смех, когда Кэнто и Шоко отвечают почти мгновенно. [16:05] sh0ko: ФУУУУУУУ [16:05] sh0ko: мне реально нужна терапия после этого [16:05] kennan01: Чувак. Это обязательно? [16:05] kennan01: И пожалуйста скажи, что ты шутишь. Я ненавижу то, что с тобой никогда не понятно. [16:06] sh0ko: мне лично не важно шутишь ты или нет просто не вляпайся Сатору прикусывает улыбку и убирает телефон в карман, не отвечая. Пусть повисят в неизвестности. Подойдя к двери с номером и табличкой кабинета Сугуру, он без малейшего колебания стучит. Через несколько напряженных секунд приглушенный голос Сугуру приглашает его войти. Кабинет, в который заходит Сатору, больше похож на домашний кабинет, чем на университетское помещение. Темные деревянные полки тянутся вдоль стен, каждая забита книгами и бумагами, грозя прогнуться под весом. Какие-то полки аккуратны, другие хаотичны, завалены разрозненными страницами, наполовину прочитанными томами и старыми тетрадями. Странная смесь порядка и хаоса, как раз под стать Сугуру. Вместо стула для посетителей небольшой диван напротив стола, с мягкими подушками. Удивительно, но на стенах нет фотографий семьи или друзей, лишь абстрактные работы, смысла которых Сатору не понимает. Возникает ощущение, будто у Сугуру нет жизни за пределами этих четырех стен. И, разумеется, за столом сидит сам Сугуру. Он идеально вписывается в организованный беспорядок вокруг. Волосы собраны в его фирменный полупучок, несколько прядей выбились и падают на лицо. Рубашка застегнута до самого верха, но рукава закатаны, обнажая четкие линии предплечий и лесные ручьи вместо вен, пока он перебирает стопки бумаг. Он выглядит спокойным и на своем месте, словно это пространство было создано специально для того, чтобы он в нем существовал. Сугуру поднимает взгляд и улыбается. — Привет. Рад, что вы смогли прийти на консультацию. — Разумеется, Гето-сан. Сатору устраивается на диване, не стесняясь откинуться назад, слегка развести ноги и закинуть руки на спинку. — Я очень этого ждал. — Вот как, — отвечает Сугуру, отводя взгляд. — Охотно верю. Вы хотели обсудить вашу работу? — Да-да, конечно. Сатору открывает рюкзак и начинает в нем копаться, пытаясь вытащить распечатанные специально для этого бумаги. Он негромко ругается и вытаскивает два учебника, бездумно кладя их на стол Сугуру. Тот не сразу реагирует, просто наблюдает, как Сатору возится и нарушает тишину кабинета, но затем наклоняется вперед и тянется к учебнику по астробиологии. — Можно? — спрашивает он, его пальцы зависают в паре миллиметров. Сатору пожимает плечами. — Да, берите. Сугуру бережно поднимает книгу и кладет себе на колени. Его кресло тихо скрипит, когда он откидывается назад и начинает листать толстый учебник. Сатору вскоре находит свою работу, но еще минуту-другую молча наблюдает за Сугуру, пытаясь понять, о чем тот думает, глядя на этот противоположный мир знаний. Туманности и кварки. Пульсация гравитации, кривизна пространства-времени. Холодные факты, безумные числа, системы, которые горят, рушатся и взрываются пугающей красотой. Все, что так притягивает Сатору, сейчас перед художественным взглядом Сугуру. — Это… интересно, — говорит Сугуру, хмурясь над страницей, исписанной уравнениями. — Очень впечатляет. Грудь Сатору слегка сжимается от комплимента. — Спасибо. Вы не похожи на человека, которому понравилась бы астрофизика. Слишком много фактов и недостаточно… ну, того, о чем бы там ни была философия. Сугуру тихо смеется, ни капли не оскорбленный. — Как я уже говорил вам, философия и звезды имеют много общего. — Не знаю. Это куда логичнее для меня, чем философия. Без обид, но философия, по-моему, вообще не имеет отношения к реальному миру. Сугуру поднимает взгляд, украшенные кольцами пальцы замирают перед тем, как перевернуть страницу. Следующий раздел «Экзопланетная миграция» остается нетронутым под его рукой. Сатору может пересказать его наизусть. — К реальному миру? К миру уравнений и теорем? — Ну да. Философия просто… болтает вокруг всего абстрактно. А это реально. Это о том, что имеет значение. — О том, что имеет значение, — повторяет Сугуру с легкой насмешкой. Он выглядит уверенным, будто уже снова выиграл. Закрывая учебник Сатору, он полностью переключает внимание на него. — Скажите мне, какой смысл изучать звезды, если вам не важно, почему они имеют значение? — Эм… что вы имеете в виду? Это же звезды. Они существуют. Разве этого недостаточно? — А действительно ли достаточно? Разве это не просто данные без направления? Вы можете заучить каждый химический состав, но какой в этом смысл, если это вас не трогает? — Меня трогает, — отвечает Сатору резче, чем хотел бы. — Мне не все равно, что я изучаю. — Тогда вам не безразличен смысл, а смысл, — еще одна драматическая пауза Сугуру, — это философский вопрос. Сатору открывает рот, затем закрывает. Лист с работой морщится в его пальцах. — Я не говорю, что факты не важны. Но я утверждаю, что без смысла они не имеют значения. Без понимания, зачем вы это изучаете, звезды всего лишь далекие объекты, которые никогда не повлияют на вашу жизнь. Сатору скрещивает руки на груди. — Я не уверен, что мне нужна философия, чтобы понять, зачем существуют звезды. Они просто есть. — Звезды — это больше, чем числа, Годжо-сан. Это истории. Спрашивать, что они такое, — наука. Но спрашивать, почему они важны для нас, для вас, — это философия. — Ладно, — протягивает Сатору. — То есть вы хотите сказать, что я не смогу по-настоящему понять вселенную, если не сяду под деревом и не начну созерцать ее глубокий смысл? Сугуру улыбается. — Я хочу сказать, что Вселенная уже давно созерцает вас. Возможно, пришло время вам посмотреть в ответ. Сатору хочется закатить глаза. Фраза дурацкая, слишком поэтичная и так и просится на кружку с цитатой. Он даже не на сто процентов понимает, что она значит, но внутри все равно что-то сдвигается, что-то, о существовании чего он даже не подозревал. То, что говорит Сугуру, на самом деле… имеет смысл, как бы Сатору это ни отрицал. Ему хочется фыркнуть, но он сдерживается, позволяя Сугуру одержать еще одну победу. Он становится настоящим вызовом. Философы чертовски раздражают. — Понятно. Похоже, я просто не могу перестать с вами спорить, да? — Ну, — Сугуру усмехается на выдохе, — как профессор, я обязан открывать вам глаза на философию. — Может, тогда вы вложите часть этой мудрости в правки моей работы? Мне совсем не хочется завалить этот курс. Сугуру ставит учебник Сатору обратно на стол и улыбается, но улыбка не касается глаз. — Вы слишком фамильярны для студента, вы в курсе? Сатору замирает, в голове крутятся сотни ответов, от абсолютно безопасных до откровенно возмутительных, в зависимости от того, насколько далеко он хочет зайти. В итоге он спрашивает: — Вас это беспокоит, Гето-сан? Сугуру на секунду замедляется, его взгляд изучает Сатору так, будто тот загадка столетней давности. Мгновенное напряжение сжимает сердце, легкие, живот, пока Сугуру, вероятно, решает, не выгнать ли его из кабинета. — Я бы предпочел, чтобы вы были более вежливы, — наконец говорит он. — Я все-таки ваш профессор. Вам стоит об этом помнить. В его тоне явственно слышится предупреждение, но Сатору не чувствует от него ни капли страха. Он уже зашел достаточно далеко в этой игре, удовлетворение уже отбрасывает тень на обрыв, вдоль которого он ходит, находясь рядом с Сугуру. Даже с учетом сегодняшних двойных унижений. — Прошу прощения, Гето-сан. Я не хотел быть грубым. — Тогда давайте начнем, — говорит Сугуру, снова переводя внимание на работу. Его поведение мгновенно становится еще более официальным. — Хотите, чтобы я подробно разобрал, что можно улучшить в следующем задании? Сатору энергично кивает. — Пожалуйста. Я не переживу еще одну низкую оценку. Он время от времени влезает с уточняющими вопросами или чтобы убедиться, что правильно понял тему, но в остальном просто позволяет Сугуру говорить. Минуты текут незаметно, одна за другой, пока Сугуру педантично разбирает работу Сатору. Он обращается с ней бережно, как с чем-то хрупким, и Сатору это нравится. Обычно Сатору ненавидит, когда кто-то критикует его работу настолько глубоко и вторгается так далеко, но от Сугуру это не ощущается унизительно или агрессивно. Это не нападение, не как привычные язвительные замечания или вечные напоминания родителей о том, что он недостаточно хорош и никогда не будет, если не станет идеальной версией его самого. Честно говоря, это больше похоже на то, что Сугуру просто делает то, что, кажется, любит больше всего: делится своей страстью к философии и пытается дотянуться до других, как на лекциях, вместо того чтобы что-то отнимать. Это его способ общения. Где-то по пути мысли Сатору начинают уплывать. Не от скуки, а потому что в голосе Сугуру есть нечто успокаивающее: он льется, как ровное течение, унося в безопасное место. В какой-то момент взгляд Сатору поднимается, и он смотрит прямо на Сугуру, а не на бумагу, задерживаясь слишком долго. Идеальный способ задеть и слегка надавить. Но довольно быстро он понимает, что даже не приходится себя заставлять. В Сугуру есть особая притягательность, нечто, на что он не должен обращать столько внимания, но обращает. Это тихая, неявная интенсивность, которую нужно уметь разглядеть, но она там есть. Сатору не успевает ее проанализировать, глаза Сугуру резко поднимаются и встречаются с его взглядом, лишь на мгновение, но достаточное, чтобы нарушить неподвижность. Сердце Сатору вздрагивает, но Сугуру никак не показывает, что заметил это изменение в воздухе между ними. Он лишь мягко прочищает горло и возвращается к работе, продолжая так, будто ничего не произошло. Сугуру продолжает говорить, возвращая разговор к работе. Сатору продолжает слушать, впитывая информацию, пока не остается больше ничего, что можно было бы сказать.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сугуру

30 апреля 2021

Сугуру заходит в квартиру и прислушивается к тихому щелчку закрывающейся за спиной двери, единственному звуку, отмечающему его возвращение. Он приступает к привычному ритуалу, не ожидая никакого чуда, как когда-то по глупости делал. Поставить сумку. Повесить пальто. Скинуть обувь. Переодеться как можно быстрее. Вставить наушники в уши и выставить музыку на комфортную громкость, не слишком громко, чтобы не болели уши, но достаточно, чтобы заглушить шум мира, который продолжает двигаться и меняться. Этот ритуал настолько отработан и укоренен, что кажется почти механическим. Сугуру тихо мычит себе под нос, перемещаясь по кухне. Готовить сегодня не хочется, поэтому он открывает кунжутный салат из комбини и кидает туда пару гедза, купленные вчера. Все, что разбросано по полу гостиной, он просто отшвыривает ногами: одеяла и книги не выдерживают конкуренции с его шагами. Диван, как и каждый вечер, манит Сугуру, и он погружается в знакомую мягкую глубину. Вместо музыки он включает подкаст и позволяет бодрому голосу незнакомца заполнить сознание. Он смотрит на черный экран телевизора перед собой, еда почти не ощущается на вкус, пока не становится пресной, и ему приходится убрать ее обратно в холодильник, съев лишь половину. С тяжелым вздохом Сугуру по привычке вытаскивает сигарету из пачки на двадцать пять штук, на которой напечатаны пугающие изображения болезней, связанных с курением. Он выходит на балкон и делает долгий, ожидаемый вдох ночного воздуха. Вдох. Зажечь сигарету. Выдох. Вдох снова. Почувствовать, как дым жжет горло, легкие, края души. Выдох. Он наблюдает, как облачко дыма скручивается и растворяется. Лениво следует за ним взглядом все выше и выше, пока не упирается в раскинувшееся небо. Чертова досада, Токио сплошной маяк света, и звезд не видно. Звезды. Астрофизика. Мысль задерживается, задевая что-то. Кого-то. Того студента. Сугуру снова подносит сигарету к губам. Он заметил, когда Годжо Сатору начал садиться в первые ряды. Конечно, заметил. Как можно было не заметить? У парня были самые белые волосы, которые он когда-либо видел, цвета чистого снега в первый день зимы. Настоящего снега, того, что он видел на Хоккайдо, когда был там несколько лет назад. А глаза… Каждый раз, когда Сугуру видел их вблизи, они меняли его представление о слове «гипнотизирующий». Они требовали внимания своей синевой, совершенно потусторонней, почти неестественной, как тропическая лагуна, залитая солнечными лучами. Сугуру выдыхает, снова наблюдая, как дым растворяется в ночи. Впрочем, он быстро понял, что делает Годжо. Это не было искусно. Никто из них не был искусным. Сугуру видел это сотни раз. Мимолетные взгляды, игривые комментарии, явный интерес, который невозможно не заметить. Всегда одно и то же, все эти люди, думающие, будто у них есть шанс. Годжо немного отличается. Сугуру не уверен, чем именно, но тот настойчиво обращается с жизнью, как с одной большой игрой, и с самим Сугуру, как с игрой. Он слишком часто балансирует на грани приличия, будто знает, что задевает запрещенные границы, но ему все равно. Он куда менее искусен, чем остальные, но все же никогда не переступает определенную черту. В его глазах есть вызов, в сердце страсть, а в душе огонь, которому Сугуру даже завидует. Но в любом случае Сугуру этим не тронут. Не так, как Годжо ожидает. Телефон в кармане мягко вибрирует, вырывая Сугуру из мыслей о студенте. Он медленно выдыхает, наблюдая, как последний след дыма исчезает, и достает телефон. Он ожидает письма из университета, очередного потока административных уведомлений, которые предпочел бы игнорировать. Однако, взглянув на экран, он с удивлением видит сообщение от коллеги, Цукумо Юки. У Сугуру не так много дружесвенных связей друзей в университете. Точнее, ни одной, кроме Юки. Да и ту он не особо выбирал. Юки просто однажды появилась в его жизни, прорвавшись сквозь тщательно выстроенные стены. Она навязала разговор и дружбу так, что это не казалось вторжением, а лишь неизбежностью. Так все и началось. История очень скучная и непримечательная, но… [21:36] Tsukumo Yuki: Йо, думаю, надо бы как-нибудь сходить выпить. Ты за? Большой палец Сугуру машинально тянется к отказу, но что-то его останавливает. Он даже не помнит, когда в последний раз куда-то выбирался, тем более с друзьями. Сама мысль кажется чуждой. Может… может, это пойдет ему на пользу. Не успев себя остановить, Сугуру печатает короткий ответ. [21:38] Я: Конечно. Скажи когда. Он делает еще одну затяжку, задерживая дым в легких на долю секунды дольше, прежде чем выдохнуть. Ночь неподвижна, и разум снова погружается в привычную пустоту, спокойный вакуум, который стал комфортнее, чем шум эмоций, от которых он давно отгородился. Он молча докуривает сигарету, глядя на мерцающий городской горизонт, пока мысли дрейфуют, разъединенные и далекие. К звездам они больше не возвращаются.