crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Newton’s first law of motion — тело сохраняет состояние покоя или равномерного прямолинейного движения до тех пор, пока на него не подействует внешняя сила.

────────────────────────────────────

Сатору

9 мая 2021

Сатору часто ловит себя на том, что «уплывает». Его разум — это огромный океан, а он всего лишь лист, занесенный в него ветром: оторвавшийся от берега, бессмысленно дрейфующий, подхваченный бурными течениями, которые меняются без предупреждения. Возможно, он сам приучил себя отключаться каждый раз, когда происходящее вокруг хоть немного ему неинтересно, потому что это случается бессознательно и слишком уж часто, чтобы быть нормой. Сегодня вечером его внимание цепляется за сложный узор на палочках для еды. Основное темное дерево идеально отполировано, гладкое. Но верхняя треть украшена тонкими мазками ветвей сакуры, розовые лепестки словно плывут по ветру, а между ними парят журавли с широко расправленными крыльями. Это напоминает ему богато украшенные ширмы, которые раньше стояли в старой чайной комнате у его семьи. Если Сатору прищурится, он может разглядеть даже мельчайшие детали, отдельные перья у журавлей. Они действительно великолепны, родители наверняка заказывали их отдельно. Гето Сугуру богат? — внезапно думает Сатору. Наверное, он неплохо зарабатывает на книгах, да и зарплата в университете вряд ли плохая. Стоит спросить у него рекомендации, где поесть. А еще лучше, сразу же после этого пригласить его куда-нибудь в шутку, реакция точно будет интересной. — Сатору. Он поднимает голову от палочек, несколько секунд переводя взгляд между матерью и отцом за обеденным столом. — Что? — Ты слышал, что я сказал? — спрашивает отец. В его коротком тоне привычное нетерпение, к которому Сатору давно привык. Один неверный шаг, чуть больше давления — и все в радиусе километра разлетается в клочья. — Эм… — Сатору опускает взгляд на грибы в анкаке. Он пару раз двигает кусочек жареного тофу туда-сюда. — Не обращай внимания, Хомарэ, — говорит мать, качая головой и делая несколько изящных движений рукой. — Мыслями он явно не здесь. Хочешь поделиться, что тебя занимает, Сатору? Сатору прикусывает щеку изнутри, сдерживая улыбку: первое, что приходит в голову, он точно сказать не может. Признаться, что думает о фальшивом свидании с профессором, это шутка, которую его родители вряд ли поймут. — Просто учеба. — Он закидывает в рот грибы и побег бамбука. — Кстати, я получил сто процентов на промежуточном по кинематике. Оценку сегодня вернули. — Хорошо. Снова тишина. Шорох дорогих палочек по тонкому фарфору. Прочищенное горло. — Ну что ж, — начинает отец, — ты думал о том, чтобы завести девушку? Сатору едва не подавился грибной ножкой, услышав эти слова. У его отца был поразительный талант ронять подобные вещи совершенно внезапно, с той же легкостью, с какой говорят о погоде. — Э-э, нет. Нет времени. Да и не хочу я сейчас отношений. — Он делает паузу. — Я не думал, что вы этого хотите. Это тот же ответ, который он давал уже десятки раз, каждый раз, когда эта тема всплывала, а происходило это чаще, чем ему хотелось бы. Он не говорит, не может сказать, что любая девушка, которая хоть немного кажется ему интересной, в итоге оказывается лишь мимолетным отвлечением. В лучшем случае, одноразовой связью, чем-то, чтобы ненадолго заполнить пустоты, прежде чем он пойдет дальше. Ничто не задерживается, потому что ничто не кажется стоящим усилий. Его жизнь слишком сложная, перекрученная ожиданиями и обязанностями. В ней нет места для кого-то еще, особенно для человека, который ему безразличен или который не станет пытаться его понять. Иногда Сатору задается вопросом, был ли он создан для того, чтобы идеально совпасть с кем-то, выровняться, как если бы сама Вселенная это задумала. Но он знает, что родители хотят услышать вовсе не это. Для них отношения не про связь или совместимость. Это стабильность, будущий брак, наследник, который продолжит имя Годжо. И чем раньше, тем лучше. Все вписывается в их идеальную картину его жизни. — В эту пятницу на мероприятии у тебя будет возможность познакомиться с несколькими замечательными девушками. Пора начать думать о том, с кем ты собираешься остепениться после университета. Сатору сжимает челюсти, прожигая взглядом еду, словно это самое увлекательное, что он видел в жизни. В груди внезапно становится тесно, сжимает тем самым беспощадным, безнадежным способом, который перекрывает воздух. Ему нужно дышать глубже, но дыхание сбивается, легкие будто дрожат, и, возможно, стоит перестать есть, потому что желудок начинает переворачиваться. Натянув вежливую улыбку, он тихо говорит: — Я буду там, но не знаю, стану знакомиться с кем-то, пап. Отец сужает глаза, палочки замирают в воздухе. — Тебе нужно начать относиться к этому серьезно, Сатору. Ты не молодеешь, и люди начинают замечать кое-что. — Замечать что? — В голосе Сатору появляется защита, резкость, которую он обычно не позволяет себе рядом с родителями. Спорить с ними никогда не стоит, особенно когда у них есть власть отнять то, что держит его в здравом уме. Но слова отца зажигают внутри искру, маленькое пламя, которое на этот раз отказывается гаснуть. Мать вступает своим привычно мягким тоном: — То, что ты не вовлечен так, как следовало бы. Мы не просим многого, Сатору. Просто держи варианты открытыми. Отношения не обязательно должны сразу быть о любви. Речь о том, чтобы найти человека, который тебя дополняет, дает стабильность и будет рядом, пока ты поднимаешься. — Я справлюсь и один. — Сатору бездумно двигает еду по тарелке, хотя аппетита уже совсем нет. — Я не хочу выставлять рядом с собой человека, на которого мне все равно, просто потому что так я выгляжу лучше. — Следи за тоном, Сатору, — резко обрывает отец. — Это не только о тебе. У тебя есть ответственность: поддерживать наследие Годжо. Сатору встречает его взгляд в упор, пламя внутри разгорается ярче. — Да, ответственность, о которой я никогда не проси… — Достаточно. Ты даже не понимаешь, как тебе повезло. Я знаю, что мы с матерью не зря потратили почти двадцать один год на воспитание сына, который настолько неблагодарен. Тишина после этого давит по-особенному. Сатору думает, что, возможно, именно так и ощущается утопление. Он никогда не плавал, поэтому представляет это как отчаянные движения ног, судорожные попытки вдохнуть хоть немного воздуха, паника и осознание я сейчас умру, затмевающие все, пока мир темнеет. Сатору думает, что, возможно, именно таково ощущение быть внутри черной дыры: воздух исчезает полностью, до точки, где кажется, будто кислорода не осталось вовсе и сердцу просто нечем биться. Ужасно тихо, а под кожей горит огонь, который вот-вот захлестнет его и исказит до неузнаваемости. Да. Именно так. Если бы Сатору был уверен, что демонстративный уход из-за стола не обернется серьезным наказанием, он бы ушел. Вместо этого он заставляет себя проглотить остатки еды, несмотря на ощущение, что каждый кусок может стать последним. Родители переключаются на разговор о поездке в США в сентябре. «О, Сан-Франциско будет прекрасен, интересно, поедут ли Камо в этом году, раз Зенины не смогут», — но Сатору снова отключается. Теперь его мысли целиком заняты профессором по философии. Он в деталях продумывает идеальный наряд, который наденет завтра, чтобы привлечь внимание Сугуру. Он куда более вызывающий, чем обычно, но сегодня Сатору совершенно не хочется признавать границы. Мысли уносят его прочь от настоящего, туда, где намного приятнее.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 

Сугуру

10 мая 2021

Лекционный зал, как обычно, представляет собой кипящий улей: студенты оживленно переговариваются, смеются или молча работают, сгорбившись над ноутбуками в ожидании начала лекции. Этот постоянный гул идеально заполняет голову Сугуру. Обычно он не приходит так рано, за десять с лишним минут до начала, но решил, что смена обстановки, возможно, наконец поможет ему хоть что-то написать. Темная прядь падает ему на глаза и закрывает часть пустого листа в блокноте и это не имеет значения, потому что за последние несколько дней, которые он потратил, бессмысленно пялясь на него, на этом листе так ничего и не появилось. Страница ослепляет своей пустотой, резко белая на фоне отполированной темной поверхности парты. Ему в миллионный раз хочется отвести взгляд и убедить себя, что позже он вернется к ней более успешно. Ручка зависает всего в нескольких миллиметрах над первой строкой, правее полей. Сугуру перебирает свой разум, свое сердце. В итоге пусто. Нечего ухватить, не на что смотреть, нечего исследовать. Те самые закоулки сознания, которые люди так любят превозносить, оказываются пустыми, что они подумают, если пройдут еще три года, а он так и не создаст ничего ценного? Конечно, можно сослаться на то, что он был занят преподаванием и другими делами, но он никогда не был хорошим лжецом. В конце концов, неизбежно, Сугуру вздыхает и кладет ручку. Он попробует снова с музыкой, или пойдет куда-нибудь еще, где более шумно. Только не сейчас. Может, позже. Может, завтра. Примечание: Сугуру уже почти девятьсот дней играет в игру «Сколько раз я смогу повторить «может, завтра», прежде чем действительно сделать это завтра?». Пока что «может, завтра» ведет без единого поражения. Он проводит рукой по волосам и впервые поднимает взгляд, чтобы окинуть зал. Посещаемость все еще отличная, настоящее благословение, учитывая, как часто он слышит жалобы других преподавателей на то, что к ним приходит меньше половины студентов. В левом верхнем углу группа ребят заливается смехом, их пронзительные голоса отскакивают от деревянных стен зала. Где-то в середине кто-то полностью погружен в толстую книгу. Несколько взглядов буквально умоляют встретиться с его собственным, но он, как обычно, скользит мимо. Взгляд Сугуру цепляется за волосы, белые, как тот самый лист бумаги, которому он так и не смог придать ценность. Без его ведома глаза опускаются ниже, к черной полупрозрачной блузе, свисающей с широких плеч и едва намекающей на тело под ней, и к таким же темным брюкам, обтягивающим длинные ноги. И, разумеется, ярко-ярко-голубые глаза Годжо Сатору смотрят прямо на Сугуру. Сугуру позволяет себе задержать взгляд еще на секунду, затем разрывает контакт сдержанной улыбкой и легким кивком. Годжо, очевидно, уже и так пялится на него. Впрочем, пауза длится недолго. Краем глаза Сугуру замечает, как Годжо швыряет сумку на пустое место в самом первом ряду и направляется к нему. Разумеется, ведь было бы странно, если бы этот парень не пытался заговорить с ним при каждом удобном случае. Возможно, это даже было бы мило, в мире, где Годжо не пытался бы так явно добиться чего-то конкретного. Сопротивляясь сильнейшему желанию начать лекцию на семь минут раньше, Сугуру глубоко вдыхает и заставляет себя встретиться с Годжо лицом к лицу, когда тот подходит ближе. Его нейроны привыкли к беспорядку и разорванным цепочкам мыслей, но каждый раз безотказно коротят, стоит ему по-настоящему посмотреть в глаза Годжо. Как кристальные берега пляжей с белым песком, чистое небо солнечных, потусторонних земель, как бесконечный сад голубых гортензий и мягкие крылья бабочек морфо. Сугуру сказал бы что-нибудь, если бы это не было настолько мучительно неуместно. Даже мимолетный комплимент — это уже слишком, слишком далеко. Это как опустить палец в ледяную воду, зная, что она будет жечь, но все равно быть пораженным судорожной болью. Он не может. Прочистив горло, Сугуру говорит: — Доброе утро, Годжо-сан. Годжо улыбается той самой улыбкой, которая принадлежит только ему одному. Сугуру видел немало студенческих улыбок: нервных, заискивающих, жаждущих произвести впечатление, но улыбка Годжо другая. Насмешливая. Легкая. Несерьезная. Уже кажется, что он выделяется, где бы ни находился, а его беззаботность, его внутренний частный анекдот только усиливают это ощущение. — Доброе утро, профессор. Он подходит прямо к столу и опирается на него руками, наклоняясь вперед. Слишком фамильярно, чтобы быть нормальным, но с этим конкретным студентом иначе и не бывает. Слишком уверенно, слишком… напористо. Сугуру принимается раскладывать бумаги на столе более аккуратными стопками. — Я хотел спросить, когда будут выложены оценки за эссе. — К концу недели, — ровно отвечает Сугуру. — Я говорил об этом на прошлой неделе. Дважды. Вы слушали? — О, простите, профессор. Мне иногда сложно запоминать детали. Сугуру тихо мычит. Годжо изучает астрофизику в одном из лучших университетов Японии, проблемы с памятью явно не в этом. Он снова берет ручку и пару раз щелкает ею, прежде чем встретить настойчивый взгляд Сатору. — Вам, наверное, стоит поработать над этим. Попробуйте делать больше заметок. — Я и так делаю достаточно заметок. — Правда? Пока я читаю лекцию, мне так не кажется. Годжо склоняет голову. — О. Я и не знал, что так сильно привлекаю ваше внимание. Живот Сугуру неприятно ухает вниз, то самое внезапное ощущение свободного падения, которое на мгновение оставляет его растерянным и уязвимым. Ему приходилось иметь дело с навязчивыми студентами и раньше, но Годжо уверенно забирает приз за самую прямолинейную наглость. Его уверенность достойна восхищения, пусть она и сбивает с толку и ужасно не к месту. — Ну, вы сидите в самом первом ряду, а ваш внешний вид нельзя назвать… стандартным. — Не совсем стандартным, значит? — повторяет Годжо. — Я приму это за комплимент, Гето-сан. Господи, он со всеми такой? Играет с каждой границей так, будто это пустяк, проверяет, какие из них гибкие, а какие нужно довести до разрушения? — Это не было комплиментом, — медленно говорит Сугуру, словно надеясь, что так послание «прекратите делать то, что вы делаете» станет понятнее. Но ощущение такое, будто он кричит в пустоту. — О, мне все равно, профессор. Внимание — это внимание, верно? Сугуру тихо выдыхает, теперь уже вертя ручку между пальцами. — Вам, возможно, стоит пересмотреть такую философию. Не всякое внимание стоит преследовать. Пожав плечами, Годжо откидывается от стола. — Возможно. Его лазурные глаза сверкают в люминесцентном свете лекционного зала, как отполированные бриллианты, осколки стекла, ловящие блеск на острых, опасных гранях. — Вам еще что-нибудь нужно? — Сугуру бросает взгляд на часы. До начала лекции всего три минуты. — Я бы хотел подготовиться. — Конечно, конечно. Блестящие губы Годжо растягиваются в еще одну непринужденную улыбку, и он убирает руки в карманы. Тонкая ткань черной блузы натягивается на коже. — Я как-нибудь загляну к вам на приеме. — Я в этом не сомневаюсь, — отвечает Сугуру, в последний раз отводя взгляд. Наступает тяжелая пауза: Годжо остается стоять на месте, словно ожидая чего-то, что в итоге, так и не происходит. Он разворачивается на каблуках и уходит, кожаная обувь мягко стучит по старому деревянному полу. Сугуру расправляет плечи и принимается просматривать сегодняшние конспекты. Божественное происхождение императорской линии, анимизм, введение в синтоистскую традицию. Ничего сложного, темы, о которых он писал, говорил и которые анализировал сотни раз. Сугуру выходит из-за стола и подходит к аудитории. Студенты затихают, атмосфера меняется, когда они готовятся к лекции. Сугуру сужает фокус, позволяя голосу рассекать пространство с привычной ясностью и уверенностью. Божественные истоки. Анимизм. Синтоистская традиция. Навязчивое присутствие Годжо задерживается на краю его мыслей на несколько секунд дольше, чем следовало бы. Туман не рассеивается сразу, такой же упрямый, как самые глубокие тени, до которых солнечный свет на рассвете добирается не сразу. Надо отдать Годжо должное, он действительно делает записи, но это не мешает его обычному ритуалу ленивых улыбок, адресованных Сугуру, пока он развалился на стуле, скрестив руки на груди. Слишком интимные и недопустимые взгляды летят в его сторону, как фишки в игре, как валюта в обмен на желаемое. Он, как всегда, бросает вызов и требует. Сугуру достаточно погружается в предмет, чтобы забыть обо всем. Преподавание — это океан: чем дальше от берега, тем глубже, тем легче отстраниться от всего остального. К концу лекции, когда он вставляет наушники в уши и увеличивает громкость, Годжо уже не более чем далекая мысль: незначительная, как капли росы, оставшиеся на листьях после дождя.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 

Сатору

13 мая 2021

Сатору плескает в лицо ледяную воду, наслаждаясь бодрящим ощущением, которое он смакует после каждой тренировки. Он дает воде стечь еще несколько секунд, прежде чем провести руками по влажным, вспотевшим прядям волос, упорно липнущим ко лбу. Бросив на себя быстрый взгляд в зеркало, он пытается пригладить их так, чтобы выглядеть хоть сколько-нибудь презентабельно. Его родители были бы в ужасе, если бы знали, что их сын собирается выйти из дома в таком виде. Раздевалку наполняют привычные звуки: люди пакуются, хлопают металлические дверцы шкафчиков, молнии скользят по спортивным сумкам. Товарищи по команде поздравляют друг друга с хорошей тренировкой и, шаркая ногами, расходятся по домам, тяжело вздыхая. Мысли Сатору уже далеко от баскетбольной площадки, он сосредоточен на предстоящем вечере и идзакая, куда собирается пойти с Шоко, Кэнто, Утахимэ и Юу. Впервые за долгое время все пятеро смогут провести время вместе, и это станет идеальным отвлечением от завтрашнего дня. Сатору уже чувствует вес деловой встречи, тянущий его вниз, словно камни в карманах идеально сшитых брюк. До нее меньше двадцати четырех часов, и она безжалостно нависает над ним, не давая ни на мгновение забыть о грядущем. Он старается пока отодвинуть это в сторону и дать себе шанс просто повеселиться. Сегодня вечером он просто Сатору, парень с друзьями, которым он нравится по причинам, не имеющим отношения к бизнесу, деньгам или обязанностям. Завтра он будет наследником империи Годжо. Сатору натягивает свежую футболку и куртку поверх: свою любимую, с иероглифом «Безграничность» на спине, выведенным стилизованными штрихами. Забрав сумку, он наконец выходит из раздевалки. Предвкушение медленно пузырится в груди, разогревая радость от наступающего вечера. Может быть, Шоко потом затащит всех в караоке-бар. Кэнто наверняка будет настаивать, чтобы они попробовали необычные блюда из меню. Юу точно слишком увлечется едой и будет с жадностью уминать огромные порции, а Утахимэ с энтузиазмом ему поможет. Шаги Сатору эхом отдаются в тихом, пустом коридоре спортивного корпуса, пока он направляется к выходу. Ему всегда нравилось ощущение университета поздним вечером, когда большинство уже разошлось по домам. Это идеальная тишина, подходящая под комфортное гудение у него в голове. Теплый вечерний воздух обволакивает его, когда он толкает стеклянные двери и выходит наружу. Солнце уже клонится к закату, отбрасывая длинные тени по кампусу. Не проходит и минуты, как он замечает друзей, сидящих на одной из зеленых лужаек. — Наконец-то, — говорит Шоко, выпуская дым от сигареты, когда он подходит. — Долго же ты. Юу подпрыгивает на месте от почти осязаемого восторга. — Время изакаи! Я всю неделю мечтал о якитори, мы обязаны заказать все виды, которые у них есть. — Ты говоришь это каждый раз, Юу, и у нас всегда слишком много еды, — замечает Кэнто, когда они направляются к станции Нэдзу. — Нет, сегодня я особенно голоден. Все съедим, не переживай. Их болтовня заполняет тихие дорожки кампуса, где большинство студентов либо уже сидят по общежитиям, либо ушли в город. Темы плавно сменяют друг друга, привычные шутки и беззаботность укутывают компанию. — Эй, — вдруг говорит Шоко, когда они проходят через инженерный корпус университета. — Угадайте что, ребята? У Кеэна намечается свидание. — Чего?! — восклицают Сатору, Утахимэ и Юу одновременно. — Серьезно? С кем? Кончики ушей Кэнто вспыхивают ярко-красным, но он мягко улыбается. — Просто с девушкой, которая работает в пекарне рядом с моим домом. Я наконец-то набрался смелости пригласить ее. — Это круто, чувак, поздравляю! — Да нет, ничего особенного. Посмотрим, как пойдет. Сатору собирается задать еще какой-нибудь вопрос об этой загадочной девушке, когда в кармане жужжит телефон. Он на секунду выпадает из оживленного разговора и достает его. Он ожидает сообщение от очередной девушки с вопросом, когда он свободен, или очередное напоминание от родителей о завтрашнем дне, но сердце слегка дергается, когда он видит уведомление. Ваша оценка за эссе №3: «Мораль и философия Канта» обновлена. Шум вокруг вдруг тускнеет, превращаясь в далекий, приглушенный гомон. Даже несмотря на то, что внутри все неприятно сжимается, Сатору заставляет себя нажать на уведомление. Страница загружается мучительно медленно, оставляя ему достаточно времени, чтобы прокрутить в голове все возможные исходы. Сугуру сказал, что ему понравилось, значит, оценка должна быть высокой. Он ведь строгий преподаватель. С учетом всех правок, которые Сатору внес, там точно не может быть меньше 95 %. Этого хватит, чтобы поднять общую оценку настолько, что он сможет. Результат появляется на экране: два числа, которые тут же смешиваются с его кровью и растекаются по телу, принося с собой сковывающий, давящий холод. Сатору несколько раз моргает и останавливается. 87 %. В животе образуется глубокая, ледяная пустота. Сердце начинает колотиться. Разочарованные слова родителей шепчут в ушах, напоминая, какой он неудачник. Нет. Не может быть. Как…? Он же сказал, что ему понравилось. — Сатору? Друзья прерывают разговор и смотрят на него с тревогой на лицах. У Сатору во рту словно вата, нити унижения и растерянности сплетаются в плотный ком, сквозь который невозможно говорить. Восемьдесят семь процентов. Аппетит исчезает вместе с радостью от предстоящего вечера. Он не может думать о вкусной еде, компании и отдыхе, когда эти восемьдесят семь процентов будут висеть над ним весь вечер. Что он будет делать, когда придет домой и родители, как всегда, попросят проверить его аккаунт UTOL на новые оценки? — Эй, что случилось? — тихо спрашивает Кэнто. Сатору облизывает пересохшие губы и выключает телефон, пряча оценку, чтобы больше ее не видеть. Но она все равно здесь, на переднем плане сознания, цепляется за него, как паразит. — Эм… я… я не смогу сегодня пойти. Мне нужно сделать кое-что очень важное. Друзья обмениваются растерянными взглядами, пока Сатору отступает назад. Ему нужно поговорить с Сугуру. Нужно найти способ все исправить, ведь в этот раз он сделал все правильно. Сугуру сказал, что ему понравилось эссе. Как он получил…? — Чувак, что происходит? — настаивает Утахимэ. — Ты нас пугаешь. — Мне поставили плохую оценку за работу, я… мне нужно поговорить с профессором. Кэнто хмурится. — Ты нас бросаешь из-за плохой оценки? — Ты же знаешь, что подумают мои родители, Кэн. Мне надо разобраться. Простите, пожалуйста, я все потом компенсирую. Я догоню вас позже. Идите без меня. Сатору начинает бежать обратно — туда, где находится гуманитарный корпус. — Сатору! — Я серьезно, идите! — кричит он через плечо. Когда он убрал телефон, было 5:49. Сейчас должно быть на несколько минут больше, но, если он поторопится, успеет добежать через кампус и застать Сугуру в кабинете. — Напишите, где вы, и я приду! С этими словами Сатору роняет свою успокаивающую улыбку и пускается бежать туда, откуда они пришли. Пожалуйста, будь еще там. Пожалуйста.

— 

Сугуру

I want you with your honest eyes, if it’s the dream you saw… Сугуру кивает головой и рассеянно бормочет слова песни восьмидесятых, звучащей в наушниках. Ручка лениво скользит по листу бумаги перед ним, вырисовывая что-то, отдаленно похожее на мультяшную собаку. Поскольку никаких стоящих слов так и не появилось, заняться ему больше нечем. Студентка, которая приходила за помощью с пониманием материала, ушла полчаса назад. Едва ушла, если быть точным: было слишком очевидно, что она искала предлог задержаться подольше, а оценки за работы он уже выложил. Так что последние несколько минут приема Сугуру посвящает тому, чтобы пририсовать собаке несовпадающую пару ушей. If you give me your heart, floating in the air… Может, стоит попробовать у себя в квартире. Ему всегда казалось, что это вакуум для творчества, высасывающий все, в чем еще был потенциал. Но главное, там слишком тихо. Сугуру нужен шум, гул, чтобы скрывать то, о чем он не хочет думать. Endless summer with closed eyes, in the time without you, the phone call I made… Сугуру смотрит на время: 5:58. Можно уже сворачиваться и идти домой. Возможно, поход в кофейню у выхода из здания поможет прочистить голову. Можно взять выпечку, посидеть на улице, почувствовать вечерний ветерок. Это звучит куда лучше, чем пялиться на пустые страницы в столь же пустой комнате. Он без церемоний захлопывает блокнот и засовывает его в сумку, затем тянется за пальто на вешалке. I can’t explain why, showing a little… Тук-тук-тук-тук-тук. Сугуру моргает, вынимает наушники и слегка хмурится, глядя на дверь. Серьезно? Сейчас? Когда до шести ровно остаются буквальные секунды? Он подавляет желание закатить глаза и собирается пригласить вошедшего, но даже не успевает этого сделать. Дверь распахивается в следующее же мгновение, и, конечно, кто это может быть, если не Сатору Годжо. Белые волосы разлетелись во все стороны, совсем не такие аккуратные, как обычно. Яркие глаза распахнуты широко и наполнены паникой. Тяжелое, жадное дыхание разрывает тишину четырех стен. — Профессор, — задыхаясь, говорит Годжо, на секунду прислоняясь к косяку, чтобы перевести дыхание, а затем врываясь внутрь. — Слава богу, я вас застал. Мне нужно с вами поговорить. — Годжо-сан, прием окончен, — спокойно говорит Сугуру, указывая на часы. — Что бы это ни было, подождет до завтра. Годжо качает головой и проходит дальше в кабинет с такой отчаянной спешкой, что Сугуру на мгновение теряется. — Нет, не подождет. Его руки слегка дрожат, тонкие пальцы будто не знают, куда себя деть. — Ладно… что тогда? — Я просто, эм… — Годжо заминается. Он сцепляет руки, снова разжимает, бегает взглядом по комнате. Он почти не похож на того человека, который совсем недавно бросал в него слишком беззаботные взгляды. — Наверное… как начать? Вы… вы сказали, что вам понравилось мое эссе. Сугуру засовывает руки в карманы и откидывается на стол. — Про Канта? Да, понравилось. — Просто… мне немного непонятно, потому что вы поставили мне восемьдесят семь. — Восемьдесят семь — это очень высокая оценка, Годжо-сан, — осторожно отвечает Сугуру. — Работа была хорошо написана. Годжо качает головой, и что-то безнадежное, отчаянное скользит по мелководью его голубых глаз. — Есть ли способ… ну, отредактировать ее и сдать заново, чтобы получить более высокий балл? — Если бы вы читали мой силлабус, то знали бы, что я не принимаю переделанные задания. Сугуру тихо вздыхает, растирая переносицу. — Годжо-сан, я не могу изменить вашу оценку только потому, что она вам не нравится. Оценка отражает сданную работу. — Я знаю, но… ладно, а есть ли какое-нибудь дополнительное задание, которое я мог бы сделать? Я знаю, что в семестре еще будут работы, но я хочу сделать все возможное, чтобы итоговая оценка была идеальной. — Ничто не… — Я должен быть идеальным! Годжо выпаливает это громко и надломленно, слова застревают и ломаются. Через несколько тяжелых, натянутых секунд он проводит рукой по растрепанным волосам. — Черт, простите, что вломился, и, и за выражения, просто… мне нужна идеальная оценка. Я думал, что ваш предмет будет легким, а у меня все ужасно, и я не могу себе этого позволить. Вы, вы даже не представляете, насколько я не могу себе этого позволить. Сугуру смотрит, как он сыплется все сильнее, слова наконец доходят до адресата. Ни ухмылки, ни флирта, ни привычной бравады, которую Годжо носит, как вторую кожу. Он напуган: мышь, попавшая в ловушку. — Ладно, — наконец начинает Сугуру. Он дает себе мгновение, чтобы собрать мысли и понять, как лучше поступить. Сейчас Годжо кажется слишком хрупким, чтобы просто отправить его домой. Как ваза, готовая опрокинуться и разбиться, как камешек, подлетевший слишком близко к краю обрыва. — Как насчет… эм… знаете что? Как насчет того, чтобы сходить со мной в Hinata’s Coffee прямо за углом? Подышим свежим воздухом и спокойно все обсудим. Если хотите. Годжо перебирает край своей слегка великоватой куртки. — Прямо сейчас? Вы уверены? — Да, почему бы и нет? Я и так собирался идти, мне уже хватило этого душного кабинета. Годжо молча поднимает сумку, брошенную на пол, и нервно сжимает пальцы, пока Сугуру заканчивает собирать свои вещи. Тишина в присутствии Годжо совсем не та, что в одиночестве. Сугуру даже не назвал бы это тишиной в привычном смысле. В голове появляется навязчивое ощущение, в воздухе давление, и так много пространства занимает громкое, яркое существование Годжо. Сугуру ничего не говорит, просто берет все необходимое и выводит их из кабинета. Годжо идет рядом, почти вплотную, крепко скрестив руки на груди. Тревога, исходящая от него густыми, удушающими волнами, удерживает Сугуру от попыток разрядить атмосферу. Он решает дать Годжо немного успокоиться, прежде чем расспрашивать о причинах или предлагать решения. Их синхронные шаги единственный звук в коридорах гуманитарного корпуса, пока они не выходят наружу и их не встречает мягкий гул жизни. Резкий поворот налево, еще десять шагов и они у неонового входа в Hinata’s. Сугуру сразу направляется к окошку сбоку, не заходя внутрь, и начинает просматривать меню. Ничего не кажется особенно аппетитным, но он все же выбирает сырный тарт из Хоккайдо. — Что будешь? — спрашивает Сугуру, доставая кошелек. Годжо замирает, указывая на себя с озадаченным выражением лица. — Я? Это… вообще разрешено? Скорее всего, нет. — Да, все в порядке. Я угощаю. Годжо колеблется, но через секунду подходит к меню и выбирает матча-тирамису. Он тихо благодарит, слова неуверенно дрожат в воздухе, прежде чем раствориться. Когда заказы готовы, они находят скамейку подальше от кафе и суеты студентов вокруг него. Уличные фонари заливают тихую дорожку теплым светом. Сугуру прочищает горло и начинает открывать маленькую красную коробочку с тартом, игнорируя то, как сердце вдруг ускоряется, будто участвует в чертовых соревнованиях. — Так… хотите рассказать, почему вы так переживаете из-за этих восьмидесяти семи процентов? Не обязательно, кстати, просто… может, я могу как-то снять напряжение. Годжо зачерпывает огромную ложку матча-тирамису и долго жует, прожигая взглядом каменную стену здания напротив. — Да особо нечего рассказывать. Просто мои родители. Они хотят, чтобы я был идеальным. — Ну, у всех родителей высокие ожидания. Годжо качает головой, и в словах появляется горечь. — Нет, вы не понимаете. Они… требуют всего. Они вбивали во мне совершенство с тех пор, как я, наверное, научился ползать. У них есть очень четкое видение того, каким я должен быть, и я уже не соответствую ему, потому что выбрал астрофизику вместо бизнеса и играю в баскетбол в свободное время, а не лезу в их дурацкую компанию. Руки Сугуру все еще зависли на полпути ко рту с тартом, пока он смотрит, как Годжо распадается, как нити расходятся и переплетаются заново. — Если я не получаю самые лучшие оценки, они могут разрушить мою жизнь. Они заберут у меня баскетбол или даже… даже заставят сменить специальность. — Я уверен, что они бы… — Они бы это сделали. Годжо наконец поворачивается к Сугуру, и его взгляд настолько обнаженный, что почти бьет наотмашь. — Обязательно сделали бы. Я… я и так знаю, что мне придется отказаться от всего, когда я закончу учебу, но я просто не могу рискнуть тем, что у меня отнимут все раньше времени. Его глаза подергиваются влагой, отражая свет фонаря в нескольких шагах от них. — Я должен быть идеальным. Я не могу разочаровывать их еще сильнее, когда и так переступаю через столько границ. Воздух между ними заряжен, трещит от слов Годжо. Несколько минут никто не говорит ни слова. Это… странно. За полтора месяца знакомства Сугуру видел, как Годжо носит самоуверенность, словно идеально сидящий костюм: естественно, непринужденно. Для Сугуру Годжо был грозовой тучей: вспышка гениальности в один миг и исчезновение в следующий, не оставляющее ничего, кроме памяти о громе. Яркий в своей краткой интенсивности, но в конечном счете незначительный, как и все остальные. Но сейчас Годжо рассыпается прямо у него на глазах, затушенный чем-то куда более глубоким, о чем Сугуру раньше не подозревал. Это не вяжется с самодовольным, несерьезным Сатору Годжо, которого он привык видеть. Будто часы внезапно пошли назад, а на месте солнца взошла луна. — Мне жаль, — наконец произносит Сугуру. Звучит глупо и бессмысленно, но что еще он может сказать? — Мне жаль, что вам приходится через это проходить. Это… правда тяжело. — Да, вы даже не представляете, насколько. Годжо рассеянно набирает тирамису на ложку и лениво отправляет в рот. — Простите, что вот так ворвался к вам. Я просто не знаю, что делать. До этого мне удавалось проскальзывать с плохими оценками по вашему предмету, но я чувствую, что еще одна, и они сорвутся. Я не тупой, я знаю, что могу. — Вы абсолютно правы. Сугуру не упускает маленькую улыбку на лице Годжо, прежде чем тот опускает голову. — Я понимаю, вы, возможно, не привыкли к заданиям такого типа, но я более чем на сто процентов уверен, что вы способены преуспевать не хуже любого другого студента в моих группах. Я не могу изменить оценку, но… вам нужно найти вдохновение. Письмо отражает не только то, что вы знаете или не знаешь. Оно также о том, что вы чувствуете. Следующее задание: свободное эссе, так что вы сможете написать о тексте, который вам действительно близок. Если найдете внутренний импульс, слова пойдут намного легче. Годжо кивает. — Да, хорошо. Я справлюсь. Я, эм… а вы могли бы, ну, как-то подтянуть меня? Что-то вроде занятий? Простите, я понимаю, что вы очень заняты, но, думаю, мне пригодится любая помощь. — Вы знаете, где мой кабинет. Заглядывайте, и я помогу. — И я серьезно насчет дополнительных заданий. Если когда-нибудь будет возможность, пожалуйста, дайте мне знать. — Дам, не переживайте. — Спасибо, профессор. Улыбка Годжо становится шире, и прежде чем Сугуру успевает это осознать, тот вытягивает ногу и мягко касается носком ботинка его обуви. — Спасибо, что нашли время выслушать меня. Сугуру прочищает горло и ерзает на скамейке, засовывая ноги под нее и скрещивая их. Он засовывает в рот остаток сырного тарта. — Не за что. Я рад, что смог помочь. Некоторое время они молчат. Сугуру играет с краем коробочки, изредка поглядывая на Годжо сбоку. Он замечает, как его поза расслабляется, как исчезает вся прежняя зажатость, тая, словно лед под палящим солнцем, как выравнивается дыхание, и он отступает от края срыва. Сугуру удивляет то, что ему совсем не хочется спешить домой. Он определенно должен как можно скорее закончить эту крайне неподобающую встречу, но она все равно лучше затхлых стен его квартиры. Проходит несколько минут, прежде чем Годжо достает телефон, мягкое сияние экрана освещает его лицо. Он немного возится с ним, нажимает, листает, а затем поднимает вверх. Сугуру хмурится, любопытство кольцом сжимает внутри. — Что вы делаете? — Смотрю на звезды. Голос Годжо натянут, голова запрокинута назад до упора. Экран телефона парит прямо над его лицом. То, как он произносит слова, звучит так естественно, будто боги создали их исключительно для того, чтобы Сатору Годжо их произносил. — Раз мы их не видим, приходится пользоваться этим приложением. Оно реально классное. Оно знает мои точные координаты, так что показывает то, что там действительно есть. — Ого, это круто. — Правда? Хотите посмотреть? — Эм, да, конечно, если вы… Сугуру осекается, когда Годжо мгновенно съезжает по скамейке, за долю секунды сокращая и без того небольшое расстояние между ними. У Сугуру перехватывает дыхание, когда тепло тела Годжо обволакивает его, их бедра мягко соприкасаются, плечи задевают друг друга, пока Годжо поднимает руку и листает экран. Сугуру неловко сдвигается, пытаясь вжаться в край скамейки как можно сильнее, прежде чем поднять голову и сосредоточиться исключительно на телефоне. — Смотрите, здесь у нас Малая и Большая Медведицы. Это самые известные. Годжо отдаляет изображение, захватывая больше темнеющего неба. — Большинство планет сейчас ниже горизонта, но, кажется… Он разворачивается на скамейке и указывает телефоном за их спины. — Да, вот! Видиете? Это Марс! — Красиво, — комментирует Сугуру, и его взгляд без, его разрешения, скачет с экрана телефона на лицо Годжо. Тот выглядит завороженным, напряжение от недавнего разговора исчезло, сменившись чистым восторгом. — А кто вы по знаку зодиака? — внезапно спрашивает Годжо, отрываясь от экрана и встречаясь с ним взглядом. Сугуру тут же отклоняется, осознав абсурдную близость между ними. Он быстро оглядывает дорожку, проверяя, нет ли кого-нибудь поблизости. Похоже, они пока одни, но это мало помогает замедлить его сердце. В ушах появляется статическое гудение, когда он снова смотрит на Годжо. — Эм… Водолей, кажется, — выдавливает он. Годжо разворачивается влево и поднимает телефон. — Вот он! Сейчас он не так далеко от Сатурна, кстати. Это моя любимая планета. Так, что еще? Геркулес прикольный, зацените. Это редкость, но это созвездие действительно похоже на то, как называется. По крайней мере, на мой взгляд. Эм… о, а это мое любимое — Гидра. Смотрите, какая она длинная. Это самое большое созвездие. Сугуру уже собирается прокомментировать интригующее название, но Годжо вновь загорается, возможно, даже ярче всех этих далеких объектов. — Смотрите! Это Центавра! Сейчас не видно ее полностью, но именно там находится Проксима Центавра. Сугуру бросает на него озадаченный взгляд. — Это ближайшая к нам звезда. Все равно, конечно, ужасно далеко, но технически, она наш сосед. — Вау… это правда интересно. Годжо пожимает плечами. Он еще секунду смотрит в телефон, затем выключает его. Повисает тяжелая пауза, они сидят слишком близко друг к другу, пока Годжо наконец не отодвигается на свою сторону скамейки, хотя и не до самого края. Скамейки всегда были такими маленькими? — То, насколько глубоко вы понимаете космос, для меня почти немыслимо. Я считаю это очень впечатляющим. Годжо широко улыбается, его глаза сияют словно сами по себе, без помощи уличного света. — Спасибо, мне это очень приятно. Знаете, профессор, вы правда хорошо справляетесь. — С чем? — С тем, чтобы быть таким… успокаивающим. И приводить меня в чувство. Как будто вам не все равно. Сердце Сугуру дергается, волна дискомфорта накрывает его. Вот он, тот самый Сатору Годжо, которого он знает: необузданный, чрезмерный и без извинений. — Я забочусь обо всех своих студентах, Годжо-сан. Это часть работы. — Да, но я ведь ваш любимчик, правда? Сугуру бросает на него пустой взгляд и опускает глаза на маленькую коробочку, которую все еще держит. — У меня нет любимчиков. — Ну, не знаю, — говорит Годжо с мелодичной, дразнящей интонацией. — Вы позволили мне прервать ваш вечер, купили мне десерт и уже сколько слушаете, как я ною о личных проблемах и болтаю о звездах? Двадцать, тридцать минут? Звучит как фаворитизм. Он всегда давит, испытывает, играет. Говорит так, будто слова ничего не весят, будто упоминание утренних дел и что-то интимное, предназначенное для особых моментов — это одно и то же. Это вызывает тревогу, на самом деле: ярко-красный флаг, помечающий непослушание и проблемы, которые, скорее всего, того не стоят. — Это не так, Годжо-сан. Я просто пытался… успокоить вас. — И у вас получилось. Он делает паузу, позволяя тишине снова осесть между ними, прежде чем перевести взгляд на Сугуру. — Знаете, вам не обязательно каждый раз называть меня Годжо-сан. — Это уважительно. — Да, но скучно. Можете звать меня Сатору, я не против. Сугуру качает головой и скрещивает руки еще до того, как Сатору заканчивает говорить. Вот оно снова, такие значимые вещи брошены в повседневный разговор так, будто это не имеет значения. Может, для него и не имеет. Для Годжо все, похоже, игра, а он тот, кто делает выбор. Сделав глубокий вдох, Сугуру говорит: — Я не буду этого делать. Это неуместно. — Ладно, хорошо. Не Сатору. Тогда просто Годжо? Сугуру прочищает горло, встает и жестом указывает на дорожку, ведущую к выходу с кампуса. — Уже поздно. Мне правда пора домой. — Понял, — отвечает Годжо, явно уловив намек. Он поднимается и отряхивается. — Еще раз спасибо, профессор, за разговор. Простите, что задержал вас. Сугуру закидывает сумку на плечо и отмахивается рукой. — Ничего страшного. Как я говорил, рад был помочь. На краткий миг Сугуру думает добавить что-нибудь о родителях Годжо, о том, что совершенство иллюзорно, что ему стоит искать свой путь и не позволять другим решать, как ему жить, но это было бы чрезмерно, нарушением границы. Он не Годжо. Вместо этого он говорит: — Пожалуйста, сообщите, если вам когда-нибудь понадобится помощь с будущими заданиями. Я сделаю все, что смогу, чтобы вы добились успеха. — Я знаю. Годжо сияет и отступает на шаг. — Спасибо за тирамису. Увидимся завтра, профессор. Хорошего вечера. — Взаимно. И вот Сугуру снова один. Он идет к станции в тишине, ни о чем не думая, и впервые не вставляет наушники, пока не ступает на вторую платформу станции Тодаймаэ. Шум окутывает его: женский голос из динамиков объявляет прибытие поезда, бесконечный шарканье шагов эхом разносится по пространству, неизменное, как тиканье часов. Музыка, как всегда, заглушает все это. Пустота квартиры Сугуру ощущается предсказуемо отчетливо. Это та самая пустота, которая усиливает звук его дыхания, шорох одежды, когда он бросает сумку у двери, тихий скрип половиц под ногами. Все как всегда. Но в этот раз воспоминание о громком, бесстыдном существовании Годжо, прошедшем слишком близко к его собственной тихой жизни, остается рядом.