La dernière note.

Следующая неделя выдалась… странной. Не плохой и не хорошей — просто другой. Кевин впервые за долгое время не думал о музыке. Не думал о репетиции, о юбилее академии, о том, что через месяц с небольшим они с Натаниэлем и Эндрю должны выдать результат, от которого у попечительского совета не случится коллективный инфаркт. Все мысли Дэя теперь крутились вокруг одной точки. Светловолосой, колючей и вечно недовольной точки. Раньше он бы ни за что в это не поверил. Кевин Дэй — тот самый, что доводил до слёз однокурсников своими бесконечными требованиями к чистоте звука, — забрасывает репетиции ради больного омеги. Ради Аарона. Нет, если бы кто-то сказал ему об этом пару месяцев назад, брюнет бы рассмеялся в лицо. Но теперь, просыпаясь утром, он первым делом думал не о гаммах и не о Сен-Сансе. Он думал о том, как там Миньярд. Сбилась ли температура. Пил ли он чай. Не стало ли ему хуже. И от этих мыслей внутри всё переворачивалось. Аарон болел. Температура скакала, как бешеная: падала до тридцати семи утром и взлетала под сорок к вечеру. Кашель выматывал его до хрипоты и дрожи во всём теле. Насморк не давал дышать, а от постоянной слабости Миньярд даже до ванной добирался, цепляясь за стены. В комнате блондина постоянно пахло лекарствами и мёдом. Би заваривала ему липовый чай, поила бульонами, меняла компрессы, но работы всё равно хватало. И Кевин, сам того не замечая, втянулся. Он начал приходить рано утром, ещё до того, как солнце толком поднималось над крышами. Просто заглянуть. Просто проверить. Просто побыть рядом. И брюнет остался. Сначала — просто занести чай. Потом — передать лекарства от Би. Потом — посидеть рядом, пока блондин спит. Тишина в комнате была особенной: густой, вязкой, нарушаемой только хриплым дыханием Аарона и редкими приступами кашля. Кев сидел в кресле у кровати и смотрел. Просто смотрел. На то, как подрагивают светлые ресницы. Как вздымается и опускается грудь под одеялом. Как тонкие пальцы сжимают край подушки — даже во сне Миньярд выглядел так, будто готовился дать отпор. А потом как-то само собой вышло, что Дэй стал приходить каждый день. Утром. Днём. Вечером. Иногда задерживался допоздна, пока Би мягко не выпроваживала его домой — а наутро он снова стоял на пороге с новым термосом чая с лимоном. Репетиции он почти забросил. Нет, Кевин приходил в комнату Эндрю, где они теперь репетировали. Садился в кресло-мешок. Слушал, как Веснински терзает гитару, сидя на кровати, а Эндрю выбивает из клавиш рояля свои математически выверенные пассажи. Рыжий то и дело сбивался, импровизировал, добавлял что-то от себя — и Миньярд каждый раз закатывал глаза, но не перебивал. Иногда их игра сплеталась во что-то почти стройное, почти гармоничное. Почти. Но Кевин слушал вполуха. Он поправлял, делал замечания, кивал. Но мысли были не здесь. Они были за стенкой, где в такой же комнате, с такими же плотно задёрнутыми шторами, в кровати лежал больной Миньярд. И каждый раз брюнет ловил себя на том, что сокращает репетицию. На полчаса. На час. На два. — Всё, на сегодня хватит, – бросил он на третий день, поднимаясь с кресла. Эндрю оторвал пальцы от клавиш. Медленно. Как будто нехотя. — Мы играли сорок минут. — Нормально. — Ты обычно гоняешь нас по два часа. — Сегодня нет. Блондин ничего не ответил. Только проводил его долгим взглядом, в котором читалось всё и сразу. На четвёртый день напряжение лопнуло. — Дэй, – голос Эндрю прозвучал резко, как удар по клавишам. Это случилось после очередной сокращённой репетиции. Кевин уже собрался уходить, бросив короткое «на сегодня хватит», как вдруг Миньярд загородил ему дорогу. Скрестил руки на груди. Взгляд — холодный, испытующий, совсем не такой, как в тот день, когда он смотрел на Натаниэля. — Тебя поставили здесь как главного, – процедил блондин. — Чтобы ты помог нам спеться. Контролировал процесс. Следил, чтобы мы не поубивали друг друга и выдали результат. А вместо этого ты, блять, ходишь сюда только к моему брату. В комнате повисла тишина. Даже Веснински перестал перебирать струны и поднял голову, наблюдая за сценой с интересом. Кевин замер. Челюсти сжались. В висках застучало. — Он болеет, – сказал он. Коротко и сухо. — И что? Ты его личный врач? — Нет. — Тогда какого чёрта? Дэй выдохнул. Медленно. Тяжело. Посмотрел Миньярду прямо в глаза. В его взгляде не было вызова — только упрямство, какое-то глухое, почти отчаянное. — Ну он же болеет, – повторил брюнет, выделяя каждое слово. — У него температура под сорок. Он едва встаёт. Я не могу просто сидеть здесь и играть гаммы, зная, что ему хреново. — А с чего тебя это вообще волнует? – Эндрю сощурился. Кев не ответил. Да и не нужно было — ответ читался в том, как он сжал зубы, как отвёл взгляд, как пальцы сами собой сжались в кулаки. Миньярд смотрел на него ещё несколько секунд, а потом уголок его губ дрогнул. — Ладно, – наконец сказал он. — Но если из-за тебя мы провалим юбилей, я лично скажу ректору, что ты профукал репетиции. И плевать, к кому ты там ходил. — Сочтёмся, – бросил Кевин и вышел из комнаты быстрее, чем Миньярд успел что-то добавить. Натаниэль, всё это время молча сидевший на кровати с гитарой в руках, проводил брюнета долгим задумчивым взглядом. А потом перевёл его на Эндрю. — Он к Аарону, да? – спросил Нат, хотя это был скорее не вопрос, а утверждение. — А ты только заметил? Рыжий хмыкнул и тронул струны, извлекая тихий, задумчивый аккорд. — Интересно, – протянул он. — Очень интересно. — Что именно? — То, как он смотрит. Как будто там, за стенкой, лежит не твой брат, а что-то… важное. Эндрю ничего не ответил. Но его пальцы, замершие над клавишами, чуть заметно напряглись.

***

Сам Аарон переносил заботу… своеобразно. Сказать, что ему не нравилось, — ничего не сказать. Он привык справляться сам. Привык, что болезнь — это его личное дело, в которое никто не лезет. А тут явился этот. С термосом. С таблетками. С дурацким выражением лица, от которого хотелось одновременно запустить в него подушкой и спрятаться под одеяло. На второй день он заявил, что Кевин — «назойливая муха», от которой нет спасу. На третий обозвал Дэя «сиделкой с манией величия». На четвёртый, когда брюнет попытался поправить ему одеяло, светловолосый запустил в него подушкой и попал прямо в лицо. — Ты промазал, – буркнул Кев, подбирая подушку. — Я хотел в голову. — Я в курсе. — Тогда какого чёрта ты ещё здесь? — Потому что подушка — не аргумент. Аарон закашлялся и откинулся обратно, обессиленный. Кашель был сухим, надсадным — от него сотрясались плечи и слёзы выступали на глазах. Кевин дёрнулся вперёд, забыв обо всех колкостях. Его глаза без очков казались огромными, лихорадочно блестящими. На щеках горел нездоровый румянец. Блондин хватал ртом воздух, и Дэй невольно подался вперёд — ближе, чем стоило. — Воды? – спросил он. — Чай остывший, – прохрипел Миньярд, кивая на кружку на тумбочке. Брюнет протянул её. Их пальцы соприкоснулись — горячие, дрожащие. Аарон сделал глоток, поморщился и вернул кружку. — Ненавижу тебя, – прохрипел он беззлобно. — Взаимно, – ответил Кевин и поправил ему одеяло, которое сбилось во время кашля. На пятый день Аарон больше не бросался подушками. Точнее, у него просто кончились силы на сопротивление. Температура скакнула под утро, и к приходу Кевина блондин лежал совершенно обессиленный. Когда брюнет вошёл в комнату, светловолосый даже не повернул головы. Только вздохнул — тяжело, прерывисто — и подвинулся на кровати, освобождая край. — Садись уже, – прошептал он. Кев сел. Осторожно, почти не дыша. Кровать скрипнула под его весом — жалобно, протяжно, как всё в этом доме. А потом Аарон вдруг прижался горячим лбом к его бедру. Просто уткнулся, как котёнок, и затих. Он не знал, куда девать руки. Можно ли гладить по голове? Не разозлится? Не укусит? В итоге он просто замер статуей, боясь спугнуть этот момент. — Только попробуй сказать что-нибудь, – пробормотал Миньярд. — Я молчу. — Вот и молчи. Дэй сидел, боясь пошевелиться. Смотрел на светлую макушку у своего бедра, на то, как подрагивают ресницы, на влажные от пота волосы. На то, как беззащитно смотрятся тонкие пальцы, зарывшиеся в складки одеяла. На острые ключицы, выглядывающие из ворота старой растянутой футболки. На всё то, что обычно скрывалось за колкостями и язвительными фразами. И понимал, что пропал. Окончательно. Бесповоротно. И никакая музыка, никакая академия, никакие репетиции с этим не сравнятся. — Аарон, – тихо позвал он через несколько минут. Ответа не было. Только ровное, горячее дыхание и чуть влажные от пота волосы, щекочущие запястье. Уснул. Дэй не двинулся с места ещё час.

***

Шестой день выдался переломным. Температура наконец пошла на спад — сначала до тридцати восьми, потом до тридцати семи с половиной. Аарон впервые за почти неделю смог поесть что-то кроме бульона. Би принесла овсянку с мёдом, и блондин съел почти половину тарелки, чем заслужил одобрительный кивок от матери и странный, слишком тёплый взгляд от Кевина. — Что? – буркнул Миньярд, заметив этот взгляд. — Ничего. Ешь. — Я и ем. — Я вижу. — Тогда не пялься. Мешаешь. Кев отвернулся к окну, но уголки губ предательски дрогнули вверх. За окном моросил дождь — мелкий, сентябрьский, совсем не похожий на тот летний ливень, что стал началом болезни. Деревья за забором уже начинали желтеть. Академия всё ещё стояла закрытой на ремонт, и до возобновления занятий оставалась пара недель.

***

К концу недели Аарону стало легче. Температура наконец-то упала до нормальной и больше не поднималась. Кашель ещё оставался — глухой, грудной — но уже не выматывал до изнеможения. Насморк почти прошёл. Впервые за семь дней блондин смог встать с кровати, дойти до ванной самостоятельно и даже умыться ледяной водой, отчего кожа порозовела, а взгляд стал яснее. Кевин пришёл, как обычно, рано утром. На этот раз без термоса — Би сказала, что бульон уже не нужен, Аарон вполне может спуститься на кухню и поесть сам. Но брюнет всё равно пришёл. По привычке. Или по чему-то другому. Брюнет ожидал застать Миньярда в постели, сонного и вялого, — и замер на пороге, увидев пустую кровать. Одеяло было откинуто. Подушка всё ещё хранила вмятину от головы. На тумбочке — кружка с недопитым чаем, очки, пара таблеток. И тишина. Только дождь за окном. — Ты чего застыл? Голос раздался из коридора. Аарон стоял у лестницы, кутаясь в плед, но уже не шатаясь. Волосы были влажными после умывания и чуть вились у висков. На нём была свежая футболка — не та, в которой он пролежал всю неделю. И пахло от него мылом, чем-то цитрусовым и всё ещё — едва уловимо — тем самым молочным шоколадом. Щёки чуть впали после болезни, под глазами залегли тени, но взгляд снова был острым, колючим, живым. — Ожил, – выдохнул Кев. — А ты надеялся на наследство? — Может быть. — Теперь понятно, к чему все эти ухаживания были. Миньярд развернулся и медленно, всё ещё нетвёрдой походкой, начал спускаться на кухню. Дэй пошёл следом, не в силах оторвать взгляда от его спины. От того, как плед сползал с одного плеча. От того, как пальцы скользили по перилам. От каждого шага, который давался ему легче, чем вчера.

***

На кухне было тихо и пусто. Би ушла в академию — какие-то дела с документами. Эндрю и Нат репетировали в комнате наверху, и оттуда едва доносились приглушённые аккорды — гитара и рояль сплетались во что-то, что уже начинало напоминать мелодию. Что-то почти живое. Почти настоящее. Кевин отметил это краем сознания, но не стал задумываться. Солнце лилось сквозь окно, заливая столешницу и старую плитку тёплым, почти янтарным светом. Лучи играли в чайнике, отражались от кафеля, золотили пылинки, танцующие в воздухе. Аарон подошёл к столу, поставил чайник и тяжело опёрся ладонями о столешницу. Дыхание всё ещё было неровным — долгий спуск с лестницы дался ему тяжелее, чем он ожидал. — Сядь, – сказал Кевин. — Я и так целую неделю сидел. И лежал. — Значит, ещё один раз не повредит. — Отстань, Дэй. Я заебался пластом лежать. Тело ломит. — Не отстану. Блондин резко обернулся. От этого движения его повело в сторону, и он опёрся спиной о край столешницы. Лопатки упёрлись в дерево, пальцы вцепились в край. Брюнет в один шаг оказался рядом — слишком близко, почти вплотную. Но Миньярд не отшатнулся. Задрал голову. Посмотрел прямо в глаза. В солнечном свете его глаза казались не карими даже — янтарными, как мёд, как тот самый липовый чай, который он пил всю неделю. И в глубине этих глаз плескалось что-то, чего Дэй не видел раньше. Что-то тёплое и колючее одновременно. — Ты всю неделю ходил за мной, как привязанный, – сказал он. — Эндрю уже косится. Думаешь, я не замечаю? — А ты думаешь, меня это волнует? — А должно? — Да, – голос Кевина стал ниже, глубже. — Потому что если бы волновало, я бы не торчал тут каждый день. Светловолосый молчал. Смотрел на него, чуть сощурившись. Без очков детали лица расплывались, но даже так он видел главное: напряжённые плечи, сжатые челюсти, взгляд — тяжёлый, тёмный, полный чего-то, чему блондин пока не мог подобрать названия. — Зачем ты это делал? – тихо спросил светловолосый. — Ты знаешь зачем. — Хочу услышать. — Аарон… — Что «Аарон»? — внезапно взорвался блондин. Его голос дрожал — от слабости, от злости, от чего-то ещё. Он сам не понимал, что чувствует. Слишком много всего навалилось за эту неделю. — Ты пропал на неделю. Я думал, ты умер. А потом ты пришёл с чаем и теперь ведёшь себя так, будто… — Будто что? — Будто я тебе небезразличен. Дэй резко выдохнул. Воздух между ними накалился до предела. Где-то наверху стихли аккорды — то ли Эндрю и Нат взяли паузу, то ли просто закончили репетицию. Но никто не спускался. На кухне были только они двое, солнечный свет и тишина, звенящая от напряжения. Он упёрся одной рукой в столешницу слева от Аарона. Потом — второй, справа. Запер его в клетке из рук, прижал к краю стола, так что отступать было некуда. Блондин вскинул голову, дыхание перехватило у обоих. — Потому что небезразличен, – произнёс Дэй хрипло. — Ты мне небезразличен. Уже давно. Слова упали в тишину, как камень в воду. Круги расходились по кухне, отражались от стен, возвращались обратно. Аарон замер. Его губы приоткрылись, но слов не было. Только глаза — широко распахнутые, удивлённые — смотрели на Кевина так, будто он впервые его видел. А потом брюнет наклонился. Медленно. Осторожно. Давая светловолосому время оттолкнуть, отстраниться, сказать что-то едкое. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы, упиравшиеся в столешницу, дрожали. Кевин Дэй — тот самый, что никогда не нервничал перед выступлениями, — боялся. Боялся, что Аарон оттолкнёт. Боялся, что испортит всё. Боялся, что перегнул. Но Миньярд не двигался. Только ресницы дрогнули, когда расстояние между их лицами сократилось до последних сантиметров. Кевин коснулся его губ своими — мягко, почти невесомо. Это был не требовательный поцелуй, не жадный. Он был неуверенным, пробным, как первый аккорд, который берёшь наугад, не зная, получится ли мелодия. Губы Аарона были сухими и тёплыми после болезни, чуть потрескавшимися от жара. От него всё ещё пахло лимоном — от чая, который он пил утром. И чем-то родным. Чем-то, что Кевин безуспешно пытался забыть весь свой грёбаный гон. И брюнет замер так, боясь спугнуть. Боясь надавить сильнее. А потом Миньярд выдохнул — едва слышно, дрожаще — и ответил. Он не притянул Кевина ближе. Не вцепился в плечи. Просто чуть подался вперёд, сокращая остаток расстояния, и приоткрыл губы навстречу. Так осторожно, будто сам не верил, что делает это. Его пальцы дрогнули, коснулись запястья Дэя и замерли — не удерживая, но и не отпуская. Тонкие, прохладные после болезни, чуть подрагивающие. Время замерло. За окном всё так же моросил дождь, но Кев его не слышал. Где-то наверху, возможно, снова зазвучала музыка, но ему было всё равно. Был только этот момент. Только Аарон. Только тёплые, сухие губы под его собственными. Поцелуй длился всего несколько секунд. Тёплых. Тихих. Неловких — как всё, что происходило между ними впервые. Когда воздуха не осталось совсем, Дэй отстранился — на пару сантиметров, не больше. Его лоб упёрся в лоб блондина. Дыхание смешивалось, сердце колотилось где-то у горла. — Я неделю мечтал это сделать, – признался брюнет шёпотом. — Неделю? – голос Аарона дрогнул, но даже сейчас он не мог удержаться от колкости. — Я думал, ты ещё дольше будешь тупить. — Ты всё ещё язвишь. — Ты всё ещё придурок. — Заслужил, — брюнет чуть отодвинулся, заглядывая в янтарные глаза. — Но ты не оттолкнул. — Я ещё слабый после болезни, — фыркнул Миньярд, но щёки его предательски порозовели. — Не бери на свой счёт. — Обязательно возьму. Аарон закатил глаза — и это вышло так привычно, что Кевин не сдержал улыбки. Дэй усмехнулся — уголками губ, всё ещё не отрывая лба от его лба. И уже наклонился за вторым поцелуем — таким же нежным, таким же осторожным, — когда за спиной раздался шорох. Тихий. Едва различимый. Как будто кто-то замер в дверях кухни, а потом сделал шаг назад. Скрипнула половица. Шорох ткани. И тишина. Кев резко обернулся, Но в проёме уже никого не было. Только дрогнула занавеска у входа, да в коридоре послышались быстрые, почти бегущие шаги. Лёгкие. Слишком быстрые для Эндрю. Слишком тихие для Би. Блондин за его спиной шумно выдохнул. — Это… — Кажется, Веснински, – пробормотал Кевин, не оборачиваясь. В доме снова стало тихо. Только ветер за окном да стук двух сердец, бьющихся в унисон. — Вот блять, – тихо сказал Аарон. — Не вовремя. — Согласен. — Он ведь расскажет Эндрю. — Определённо. — И что будем делать? Кевин обернулся. Посмотрел на блондина — всё ещё прижатого к столешнице, растрёпанного, с припухшими от поцелуя губами и паникой в янтарных глазах. — Для начала, – сказал он, — я тебя ещё раз поцелую. А потом будем разбираться. — Ты невыносим. И он наклонился снова.