Фортель души моей

      У прошлого, если кто не заметил, есть голос. Он не всегда приятный, не всегда праведный, но безоговорочно громкий, трепещущий.       Прошлое напоминает нам, кем мы были, через что прошли, чтобы стать теми, кто есть сейчас. Прошлое взывает к совести, когда алчная, повзрослевшая натура кривит нос перед чужим горем. Это рычаг, способный направить нас в нужное русло, и нить, дарующая возможность воочию рассудить, что стало ошибкой, приведшей к настоящему.

***

      Стены шептали, и это, признаться, раздражало. Голоса, от которых невозможно скрыться.        У мёртвых есть дурная привычка — они лезут не в своё дело. Всегда. Иногда эти назойливые мухи замолкали, и в Подземном мире наступал покой. Тот, который и должен быть в могилах ушедших. Но в редкие моменты, которые можно пересчитать по пальцам, они вспоминали, что язык у них никто не отнял, начиная вопить. Вопить обо всём на свете: умершей корове, сгнившем урожае, несбывшихся мечтах, о планах, которые теперь утекли сквозь пальцы с водами Реки Стикс, и о ней… Смертной.       Эта новость разлетелась по городу, как песок по пустыне — тысячи негодующих, сотни протестующих, десятки желавших обменять вечную тьму на единственный глоток воздуха в гниющих лёгких Эрры.       А лёгкие у неё действительно гнили, это слышно по хриплому дыханию, по неровному кашлю сквозь шутки. Зевс точно знал, что делал, отправляя её сюда. Или, наоборот, оказался слишком глупым, чтобы догадаться. Во второе верилось с большей уверенностью.       Братец скорее вспомнит имя своей сотой женщины, с которой делил весенний стог сена сто лет назад, чем сложит несложные арифметические подсчёты, чтобы понять, как пагубен серный воздух местных вулканов для живого тела.       И все шишки разгребать снова мне. Отказаться от Верховного Трона, чтобы всё равно сортировать мусор родственников, не было в моих планах. Но вот я здесь — сижу, смотрю на бестолковую женщину передо мной и двух таких же глупцов, но божественного кроя.       Как? Как возможно додуматься подговорить смертную обокрасть меня?! И пускай она украдёт золото, суму, покрывавшую её долг, но печать от Тартара? Немыслимо. Невероятно. Близнецы превзошли сами себя, но они тут явно не единственные виновники.       Она. Посмевшая осквернить земли Олимпа своей жадностью и посягнувшая на добро мёртвых. В ней вообще есть хотя бы капля святости? Едва ли. Даже сейчас, сидя перед Верховным Судьёй, она предпочитает не смотреть мне в глаза, ковыряясь носком поношенных сандалий по ковру.       Святая Гея, дай мне терпения, ведь вижу я всё это даже сквозь щели пальцев, пытающихся скрыть обзор на этот ужас. — Итак… — Стоило бы просто всех их скинуть в Лета, пусть барахтаются, к весне всплывут. — Ты утверждаешь, что они, — Гипнос и Танатос переглядываются, явно сочтя портьеры более увлекательным зрелищем, чем я. — обманули тебя, сказав, что печать с черепом, из могильного дерева, и надписью «вошедший познает грехи свои» — ведёт в Мир Живых? — Кивает. Она мне кивает! Совсем не понимает абсурдности ситуации или просто издевается?       Гипнос хрюкает, и я, признаюсь, не сдержался — всё-таки запустил в него пачкой бумаг. Документов о «непристойных сновидениях», между прочим. Жалобы текли мне на голову весь последний месяц. Какой-то запоздалый у Бога пубертат начался.       Разберусь с этим позже, сначала эта чокнутая: — Ты же понимаешь, что покушалась на собственность Бога? Снова. — И печатка эта куда хуже бочонка амброзии, но знать ей об этом не обязательно. Достаточно, чтобы раскаялась, и я бы простил её.       Раскаиваться, судя по хмурым бровям, никто не собирался.       Эрра, всё так же невозмутимо, выдыхает, указывая изящной ручкой на всё ещё хрюкающих между собой близнецов, которым стоило бы перья пообдирать за такие выходки. Но жаль терять хороших работников, вот и терплю. — А что насчёт них?! — Сколько же в ней непокорства, как только воздуха хватает на выплеск столь явной строптивости. Я знал, что современные люди уже давно перешли черту уважения, но не думал о том, как сильно. — Они? — Я не хочу знать, что в этих документах вызвало у Танатоса столь противную ухмылку… — Они меня обманули, дали средство усыпить тебя, — как смешно она запнулась, — Вас. — Это что, манеры? Не верю ушам своим, я умер? — Они совершили преступление моими руками. Разве это не наказуемо? Или закон распространяется только на человечество?       Чисто теоретически, если прямо сейчас я облачусь в туман и выйду в окно, никто не расстроится, верно? Как же много возни. — Эй, милочка, мы БОГИ, понимаешь? Мы и есть закон. — Танатос в себя поверил, вон как перья распушил — хуже Зевса в павлиньем обличии. Фу… Зачем я только вспомнил эту историю? Придётся пить снотворное, чтобы заснуть без визуализации в голове. — Вот именно. Мы создаём правила, а смертные им следуют. — Гипнос, Гипнос, на твоём месте я бы не щёлкал ей по носу, а то, глядишь, чего доброго — откусит по локоть.       Видимо, моя занятость позволила их рукам развязаться, раз уж пара божков творят вето в моём Царстве. Хорошо… Играем по правилам иерархии, значит.       В комнате стало холоднее. Как-то совсем зябко, и запах сырой земли забился в ноздри, без шанса выдохнуть. Мгла тягучими змеями поползла из стен, пола. Она вырастала из теней, отбрасываемых мебелью, людьми, и сгущалась, но не касалась тел, словно её держали в узде, как бешеного пса, не давая накинуться, разорвать в клочья. И страх, такой пронзительный, оковал тело, проникая под кожу колючими иглами, дарившими жжение прямо там, в органах — такое, что хотелось снять с лица кожу.       Глаза Аида поблескивали алым, и не было в них ни прощения, ни пощады. Вы словно смотрели в лицо чему-то древнему, давно умершему, но воскресшему вновь. — Я здесь Начало, и я здесь Конец. — Голос громогласно отражался от стен, эхом тревожа слух, и никто из троих не смел перечить, застыв как мыши при виде огромной змеи. Всё стихло так же быстро, как и началось — одним щелчком выключателя. Тьма отползла, свет перестал трепетать, как взволнованная свеча, и воздух на миг показался свежее обычного.       Что-то я давно этим не занимался, теперь охота горло вином смягчить. Но это возымело желанный эффект, вон как бледнеют, поляна поганок. — Поскольку вы двое, — Не нужно так дрожать, словно я порол вас все детство ивовой лозой, пальцем ни разу за вечность не тронул. — Занялись мошенничеством на моей земле, то наказание будет соответствующим. — Босс! — Как единогласно встрепенулись.       Быстро же с них морок спал, в отличие от Эрры. Сидит как мышь. Возможно, я переборщил. Слегка. — Наказание следующее, — И только попробуйте недовольно вякнуть, точно на отработки к Харону отправлю. Погоди… а почему бы и нет? — Будете помогать Эрре чистить берега Стикс у причала мёртвых. — Что? Но там же веками гарпии мусор скапливают! — И смертные всякий хлам из мира Живых тащат! Свалка как есть. Настоящая помойка!       Следовало бы последовать советам Гекаты и всё же подарить им кляпы. Полезная вещь, как мне теперь кажется. — Харону, который чистит берега сам, об этом и расскажешь. — О, мой зеленоглазый друг будет счастлив, выслушивая их скулёж, ему ведь наверняка не хватает стонов душ под ухом, внесу каплю живости в те туманы. — И ещё — Эрре нельзя касаться той проточной воды. Следите за ней, как хорошие пёсики. Я понятно объясняю?       Неясно даже, чьё выражение лица меня привлекает больше — недовольное возмущение близнецов или растерянное негодование смертной. Оба, как на картину. Попрошу сшить Судьбу такой гобелен. На память. — А теперь с глаз моих пшли вон.       Они и ушли, а женщина эта, невыносимая, ещё и дверью хлопнула. Что ж, её характер даже восхищает. А теперь вино… — Напоминает тебя в юности.       Хрусталь в руке лопается, осыпаясь на колени, и мне требуется все остаточные капли самообладания, чтобы не воткнуть розочку испоганенного графина в глотку этого идиота. — Гермес. — Рык вылетает непроизвольно. — Какие мы нервные, Сайлас. Хочешь, слетаю к Деметре, она выпишет тебе пару успокоительных трав. — Не называй меня так.       Стекло под грубоватыми пальцами посланца плывёт, и он неспешно запархивает внутрь с явным нежеланием опускаясь на пол пятками, едва пошатнувшись. Всё же нелегко ходить по земле, когда большую часть жизни паришь в небе. — Чего тебе? — А графин жалко, красивый был, старый, настолько, что даже магией не восстановить. — Мне? Ничего. — Любопытный проныра, постоянно всё смотрит, трогает, проверяет.       Гермес хоть и казался шутом, на практике был весьма хитрым созданием и, не хочется этого признавать, умелым воином. Как по мне, многие подвиги под его эгидой — преувеличение, но не стоит отрицать, насколько же он… Опасен. Работает на всех и сразу, при этом оставаясь единоличником. Невозможно угадать, в какой момент пуля раздора из его керикейона коснётся именно тебя.       В общем, мы с ним не ладим. Давно. — А вот Зевс просил передать. — Без феерических фокусов «чудесного» возникновения письма в воздухе работать мы не умеем, я понял.       Письмо представляло из себя свиток с печатью Зевса, но не той официальной с копьём и молнией, а более простой, какое крепилось на его приглашения для «своих» — перья орла, раскрытые широким веером.       Пергамент приятно хрустит под пальцами, и от листа веет небом с горы Олимпа. Слегка пыльный и травянистый аромат. — О, приглашение на званый ужин! Семейное застолье?       Как же ему повезло, что у меня нет привычки бить тех, кто стоит за спиной. — Тебе пора. — Ах, неблагодарные боги. Пора, так пора… хотя, Зевс, кажется, что-то упоминал о копии того договора, что ты подписал со смертной. Позволишь?       Наглый, пронырливый волк. — Я передам его при встрече. — На семейном ужине?! Кощунство. Никакого уважения к выходным нормальных божеств. Не все хотят говорить о работе за ужином, Сай… — Гермес. — Я всё же его задушу однажды. Клянусь. — Понял, понял. За ужином, так за ужином. — Он растворяется облаком, словно никогда и не стоял здесь, передо мной, но голос его отдаётся где-то в ушах. — Надеюсь, наша красавица не утонет в Стикс к рассвету. — Прохвост.       В письме действительно содержался текст приглашения от любимых (в редкие моменты) родственничков, и идти на очередное собрание пьяных задниц, где все будут хвастаться своими достижениями за прошедший сезон, я не готов, но отказаться не имею права.       Филоксения — старое как мир правило: гость должен быть добр к хозяину, а хозяин гостеприимен к гостю. Сколько же из-за этих инфантильных замашек Зевса было проблем в Подземном мире. Ведь я, что бы там ни было, «хозяин Царства», а души, идущие сюда — «гости». Впрочем, со временем нюансы удалось урегулировать, хотя мне до сих пор икается от наглостей Одиссея с тем циклопом.       Да, Аид, как-то встряхнули тебя за эту неделю событиями. Может, и неплохо отдохнуть, выпить с семьёй. Не всё же думать о Эрре с её долгом. Хотя позволять ей и дальше спать в подсобке нельзя. Надо будет решить этот вопрос.       Печатка, всё ещё лежавшая на столе, недобро блеснула, словно ловя мысли своего повелителя. Но Аид, как это опрометчиво случается в подобных историях, — не заметил. Или сделал вид…