Фортель души моей

      Родственные связи вечны, даже если вам кажется, что они навсегда разрушены. Вы можете бежать от них, поливать бензином, поджигая в спешке, но это не то, что можно искоренить. Чувство родства напоминает паразитизм — какого-нибудь глиста в туше мертвой коровы.       Не все семьи плохие, есть любящие, искренние, готовые сражаться друг за друга до последнего вздоха, а есть и такие, о каких пишут в книгах, про каких снимают телешоу. Но, хочешь не хочешь — это тоже семья. Даже когда от нее тошнит.       Не обязательно любить или ненавидеть то, что намешано в вашей крови, просто не стоит забывать о том, какие "бонусы" вам эта кровь подарила, а «семьей» вы можете называть кого угодно — вплоть до любимого кота, ведь он единственный, кто наблюдал за вашими истериками в темной комнате.

***

      Аида я хотела придушить. Собственными руками, без угрызений совести. Не уверена, что Бога все же возможно убить, но покалечить у меня бы сил хватило. Впрочем, как это обычно случается, мечты и желания остались таковыми.       Но каким же гадом нужно родиться, чтобы додуматься до столь изощренного наказания? Чистить берег мертвых в компании двух пакостливых, наглых, бунтующих близнецов.       Нет, каюсь, я заслужила нагоняя и даже не обиделась бы, вычти он из моей копеечной зарплаты еще дюжину драхм в качестве профилактики, но отправлять смертную душу в полчище воющих мертвых скитальцев — высшая степень извращения. Или ему просто доставляет удовольствие видеть мою кислую мину? Радует только, что я не единственная недовольная здесь.       Гипнос и Танатос, – почему-то перешёптываясь между собой, называли себя «Люк и Киран», –плелись позади темной угрюмой тенью, не упуская возможности наступить на пятку моих сандалий или «случайно» задеть по голове локтем в порыве активной жестикуляции. И будь я менее халерична, то наверняка бы поняла их позицию, но я, на их несчастье, вспыльчивая натура, и, наверное, именно поэтому, в какой-то момент пинка не сдержалась: — Вы можете заткнуться!? Даже комары в июле менее надоедливые, чем вы двое. — Комара хотя бы прихлопнуть можно, а с этими двумя крохотный фумигатор не справится.       Гипнос выдыхает, желая что-то высказать мне в лицо, но Танатос оказывается быстрее в своем порыве: — Слушай, смертная, а не много ли ты на себя берешь? Это из-за тебя мы угодили на «исправительные работы». — Перья как вспушились от возмущения, петух недоделанный. — Из-за меня!? — Просто божественное невежество. — Это вы меня обманули и подставили. — Если бы ты работала быстрее, а не полчаса молилась на дверь Тартара, тебя бы давно сожрали, и не было бы никаких проблем.       Как? Как можно говорить такие вещи с таким абсолютным спокойствием. — То есть, по-твоему, я должна была умереть, чтобы вас не наказывали? — И непонятно, кто из нас звучит более абсурдно: я — спорящая с божествами, или они — считающие, что их позиция беспрекословно верна и единственно правильная.       Разбаловал Аид своих подчинённых, ой как разбаловал, если для них смерть человека — какой-то бытовой пустяк. С другой стороны... стоило ли ожидать чего-то другого от работников Подземного мира? — Да ничего с тобой не случилось бы. — Какое-то неубедительное закатывание глаз, Гипнос, мне кажется, нужно повторить это более уверенно. — Вот именно. Просто бы поглотили. — Видимо, мое лицо сейчас стоило шекспировского пера, раз Танатос снизошел до объяснения. — Что? Это не смерть. Жила бы в желудке древних грешников. Уверен, у них отличная экосистема.       Нет, все же стоит подумать над своими приоритетами и направить гнев не в сторону Аида, а в сторону этих двоих психопатов. «Просто поглотили» — я понимаю, насколько аппетитно выгляжу, но это не повод превращать меня в закуску для душ. Ясно — для вечных богов пару-тройку лет в желудке какой-нибудь кракозябры это летний отпуск, но для человека с ограниченным количеством времени — так себе перспектива.       И стоило мне открыть рот для праведного гнева, как я закашлялась. Тяжело, глубоко, и совершенно неосознанно ухватилась за предплечье оказавшегося рядом Гипноса, до белых костяшек сжимая ткань его темной туники.        Как-то воздух резко потяжелел, забившись в легкие густым дымом. Чувство, как если бы выкурила тройку толстых сигарет за раз.       Близнецы, к моему искреннему удивлению, остановились рядом, терпеливо дожидаясь, пока мой приступ закончится, и я наконец выпрямлю спину. Ты только посмотри, оказывается, у этих обезьян есть сердце, полное сочувствия? Проявляют они его, правда, не совсем вовремя. — Эй-эй, не окочурись тут. — Аид нам головы оторвет, если мы тебя обратно не приведем. — И долг твой на нас повесит.       Так вот что вас беспокоит! Ну сволочи, ну птицы облезлые, голуби поганые. Я вам все перья пообрываю, сейчас, только дышать нормально начну, и сразу приступлю к грумингу.       И я действительно намеревалась им что-нибудь оторвать, не обязательно перья, но стоило протянуть руки к этим нагло улыбающимся рожам, как нас окликнул голос. Громогласный, но при этом совершенно спокойный, холодный, от чего по спине пробежали мурашки. — Хватит распугивать мне души.       На пристани, с явным недовольством выходя из покачивающейся на подозрительно темных водах лодки, оказался мужчина, уже знакомый мне лицом. Я видела его в кабинете Аида, когда впервые здесь оказалась. Зеленые глаза, темные, прикрытые капюшоном волосы и какой-то извечно усталый, недовольный вид надзирателя. Словно я сделала какую-то пакость, за которую меня должны отчитать, только вот не предупредили, какую именно, и угадывать приходится самой, выдавая все тайны.       На меня мама в детстве так же смотрела, когда из вазы, определенно магическим образом, пропадали все конфеты. И шоколадная помадка в уголках губ оказывалась совершенно случайно. Проделки домового, не иначе. — Харон, как всегда, ворчит. — Танатос, мне кажется, не стоит говорить с таким грозным дядечкой в таком пренебрежительном тоне.       И правда, не стоило. Харон, в отличие от меня, на подзатыльнике не скупился, отвесив крылатому смачный такой оплеух по рыжей макушке, а после, как ни в чем не бывало, указал кивком благородного подбородка на пристань. — Ваша зона — от третьего бугра до десятого. Аид сказал вас не жалеть, так что развлекайтесь.       Близнецы скукожились, ворча что-то, как пара пакостливых детей. Надо же, как их, оказывается, легко усмирить. Стоило мужику с грудиной пошире недовольно приказать — стали как шелковые.       Да-да, стали как шелковые. Пф, я сама сейчас тут лягу, притворяясь ковром, очень уж грозный у Харона взгляд. Какой-то оценивающий, смотрящий сквозь кожу. Опять дышать тяжело стало.       Нет, Эрра, сегодня без новых приступов астмы, мы уже перевыполнили лимит выплевывания легких, достаточно.       А можно не смотреть на меня так пристально? Складывается легкое ощущение наготы, прямо как в тех самых неприятных снах про голую задницу и полный зал одноклассников. — Смертная, — да что ж тело так дергается от этих громыханий тембра!? — возьми. — Тебя? Готова прямо в твоей лодке, раздевайся.       А, мы не об этом... Жаль, я была почти готова снимать трусы.       Лодочник протянул мне пару перчаток. Высокие, из крепкой, но эластичной кожи. Не совсем разбираюсь в сортах, но это похоже на бычье волокно. Покров мягкий, скользящий, да и цвет соответствующий. На внутренней стороне выжжена эмблема, похожая на ту, что виднеется в некоторых документах на рабочем столе Аида – весы, луна итд.       Это за какие заслуги мне такие подарки? Я была плохой девочкой в этом году, да и Новый год не скоро, а подарки уже сейчас. — Тебе нельзя касаться воды. — Куда это ты идёшь? Мне идти следом? Ладно, давай прогуляемся. — Река Стикс священна, но ядовита для таких, как ты. — «Живых»? — Находящихся на грани жизни и смерти. — Очень туманное уточнение. Я заметила, что боги крайне любят метафоры.       Только вот, раз вода эта для меня так ядовита, зачем мы подошли так близко к... краю.       Не думала, что мое сердце способно остановиться и снова застучать с какой-то бешеной, пугающей силой. Но я, видно, достаточно впечатлительная, чтобы это случилось прямо сейчас.       Река была черной, но не от нефти, не от темноты пещерных коридоров, нет. От тел, стекающих по ее дну вслед за течением. Силуэты искаженные, вопящие, и так сложно различить среди этого хаоса очертания лиц. Они кричали, но звука не было, лишь четкое ощущение давления в голове, в ушах. Души. Мертвые, или почти умершие, они тянули руки к поверхности, но стоило коснуться края глади, завывали с новой силой, дергались, выкручивались, словно обожжённые в огне, уходя на дно, еще глубже, чем раньше, скрываясь под другими телами.       Я отступила, спиной наткнувшись на широкую грудь Харона. Его бледная, покрытая шрамами ладонь легла на мое плечо, удерживая, чтобы я не оступилась на хлипких досках причала, свалившись вниз. — Это... — мой голос застыл. Нет слов, способных описать это зрелище по-настоящему, и я просто проглотила язык, наблюдая за бликами выныривающих и вновь уходящих под воду тел. — Души тех, кто не смог попасть на «другой берег». Стикс хранит в себе много подводных путей, лабиринтов, но эти два берега — «начало и конец смерти» — принадлежат одному из ее русел — Ахерон. Я забираю души с той стороны, — он наконец отпускает меня, указывая на дальний берег, где по скалистым склонам бродят призраки. — И переправляю сюда. Некоторые падают с лодки. Река забирает их, если те оказались не достойны. — А кто «не достоин»? — Поверить не могу, что мой голос способен быть таким глухим. — По-разному. — Боже ты мой, ну кто же так пугает?!       Гипнос подошел незаметно, тихо, держа в руках какой-то огромный холщовый мешок, протягивая его мне. Это намек, что пора перестать болтать и самое время пойти убирать пляж? Очень тонко. Очень. Особенно размахивающий таким же мешком Танатос, в нескольких футах от нас. — Да, — Как же мне нравится, как Харон командует этими двумя. Просто толкнул в спину, и Гипнос послушно пошел обратно на пляж, предварительно высунув на старшего язык. Очень элегантно. — Но чаще всего это воры, покусившиеся на чужую дорогу. — Не понимаю. — Надеюсь, я не попадаю под эту категорию воров. А то та амброзия аукнется мне куда худшим, чем обычным штрафом. — По старой традиции души могут пересечь берег, только если заплатят за переправу. — Раньше это были монеты, сейчас — личные вещи, хотя, признаться, монеты для меня предпочтительнее...       А, так ты капиталист. Не могу осуждать, деньги правят миром. Даже Подземным. — Но некоторые особо отчаянные, не имеющие ничего с собой для оплаты, решают красть. Я этого не чувствую, но река — она видит, слышит, знает... И забирает.       Жуткая история на ночь, выходит. Тут, видно, действительно все работает по справедливости.       Взгляд мельком касается вод Стикс, и внутри, внизу живота, что-то неприятно скручивается. Какая-то тяжесть и жалость к этим несчастным. Что им оставалось делать, если не воровать, чтобы выжить? — Но что происходит с теми, кто остается на том берегу без денег и личных вещей?       Харон молчал, и молчание это не было вестником блага. Лишь тяжестью, которую я ощутила на собственных плечах.       А после он отвернулся, указывая взмахом руки на берег и мусор вокруг, который походил на кучку обуглившихся вещей, выплюнутых бездной. Своего рода — городской пляж без урны и туалета. — Иди. Пора работать.       Есть у богов скверная привычка — не договаривать.       Но я пошла, хотя теперь сложно сосредоточиться на сборе отходов и не смотреть на темнеющее дно реки.       Близнецы шуршали мешками, накалывая всякий хлам на шпили для уборки, скидывая все это добро в мешки, расставленные вдоль берега. — Что, Харон тебе страшилками запугивает? — А Танатосу, кажется, эта работенка даже нравится.       Собрал челку в смешную пальму на лбу, повязал тунику, каким-то образом создав из нее шаровары, и ходит, ловко орудуя «копьем», наверняка представляя, что гниющая баночка сока — его злейший враг. Других причин такого остервенелого натиска в сторону мусора я не видела. — Не слушай его, он просто не любит вылавливать из воды тела утопленников, вот и запугивает тебя, чтобы ты близко к берегу не подходила.       Я, признаться, и не планировала подходить. Но теперь, после всех этих рассказов, даже шага не сделаю...       Но, что ни говори, а внутри какое-то странное чувство несправедливости и обиды. Слишком жестокое наказание для тех, кто просто хотел покоя. Я ведь тоже могу оказаться на их месте. Вдруг моя судьба — умереть под мостом от голода? Таких не хоронят с почестями, не дают даже платка в дальний путь, а значит, судьба такая же, как и у всех этих мучеников — плыть по течению, искажаясь в агонии.       Не правильно это... Не правильно.

_________

      Семейные застолья часто проходят с тяжестью. Особенно когда речь о семье богов.       Вечные споры, пролитое вино, а на финале кто-то обязательно что-нибудь подожжёт. Обычно поджигают жопу Аида очередным сводом бесполезных правил, которые придумала пьяная голова Зевса.       К рассвету Верховный все забывает, но это не мешает конфликту клубиться еще около месяца со внезапными всплесками: «А вот это звучало неплохо», — даже если речь о вето, позволяющему Посейдону затопить какой-нибудь островок в Тихом океане.       Конечно — топят они, а толпу неупокаянных разгребать Аиду. И поверьте, очень сложно объяснить скорбящей душе, что общежития в Подземном мире не резиновые, работать придется, и налоги, как ни странно, в Мире Мертвых тоже имеются, а очереди на перерождение длятся десятилетиями.

---

      Здесь пахло пшеном, облаками и бесконечным вином, которым некоторые обитатели дворца глушили свои терзания. Например, Гера — величественная, благосклоннейшая (как она сама себя пропагандировала) Богиня брака, часто пригубливала пару бокальчиков на вечер, потому что смириться с мужем-козлом — нелегкая женская доля великомученицы. Она бы могла его бросить, уйти, но то ли верность мешала, то ли трон казался слишком удобным.       Я старался в их семейную драму не лезть, прекрасно понимая, каким боком это ко мне повернется. Однажды я, по братскому снисхождению, прикрыл Посейдона от Амфитриты, когда он так... опрометчиво обрюхател Деметру конем. А потом полгода пытался вытравить морских тварей из реки Лета. Подземный мир — мое царство, и воды там под моим наказом, да вот только у Лета характер скверный, и в знак «женской солидарности» она решила проучить и меня, и Посейдона, притаив на своем дне дюжину морских чертей. Как же эти бесы портили спокойствие города, а выводились хуже тараканов.       В общем, отличный урок не лезть в чужие семейные драмы.       Братья встречали за столом с довольными улыбками. Посейдон уже чуть пьян, зачем-то приволок с собой небольшой рыбий аквариум и теперь гладит уродливую рыбу-каплю, спрятавшуюся внутри под одиноким водорослем (он уверял меня, что эта рыба-компаньон для его терапии. Думаю, жизнь рядом с людьми плохо на него влияет), а Зевс, как и прежде, встает, скрипя стулом, раскидывая руки в стороны для яростных объятий.       Обниматься я не любил. Еще больше не любил, когда его загребущие руки дергали меня за волосы. Они электризуются, встают дыбом... Плохой из брата парикмахер. Отвратительный, если совсем честно. — Ах, наш бледный работяга. Выглядишь болезненно. — Все так же болтает без умолку. — Может, тебе организовать отпуск на лазурных берегах Олимпа?       Бокалы стучат под его пальцами, пока вино льется из парящей рядом бутылки. Нимфы Олимпа настолько запуганы Герой, что превращаются в воздух, лишь бы их не касался взгляд Зевса, хотя были и смельчаки, — например, вон та, похожая на ветвь ивы, собирающая на поднос закуски в излишне откровенной спец-форме. — Я не люблю Солнце. — Ты вообще ничего не любишь, — пьяный лепет Посейдона приходилось разбирать по частям. — Вода «фу», горы «бе», солнце «убери от меня этого идиота!»       Это они преувеличивают... Да, признаю, в мой спектр досуга не входит пинать медуз на берегу океана и жариться под палящим солнцем, но и скандалов я из-за этого не устраивал. Лишь выразил недовольство. Слегка. Возможно, при этом оскорбил пару-тройку богов, но это мелочи. — Ах, Аполлон тогда так расстроился, — Если Зевс еще раз так глубоко вздохнет, то где-то над головой точно грянет гром. Мокнуть я тоже не люблю. — даже спустился на Землю, взял это абсолютно бестолковое имя «Рафаэль Санти», — Не взял, а украл и выдавал свои работы под его именем. — У мальчика был трудный переходный возраст.       Да, и иногда мне кажется, что длится по сей день. На Олимпе он почти не появляется, в основном живет среди людей, и Мертвицы иногда приносят слухи... О которых Зевсу лучше не знать. Если он узнает, что его любимый внебрачный сынуля снова теряет голову от смертной женщины, грозясь отречься от бессмертия — будет скандал.       Не повезло мальцу родиться Богом Солнца, будь он кем-то пониже званием, от него бы давно отстали.       Вино шло отлично. Невозможно слушать беседы братьев на трезвую, а так, я даже не замечаю сыплящуюся чешую Посейдона в мой бокал.       Застолье шло по старому сценарию: Хвастовство правлением — им всегда нравилось размышлять о собственном могуществе и безнаказанности, выдавая это за высшую справедливость, от которой у Фемиды кружилась голова, шёпот о новых постельных подвигах (на этом моменте я притворялся глухим) и все заканчивалось одним — моим троном и одиночеством, хотя на этот раз тему эту мы обошли, и Персефона впервые за столетия не будет икать у себя дома.       Зато Зевс вспомнил что-то более насущное, не покрытое ложью и мифами глупых людишек: — К слову о неудачах... Сай, я посылал к тебе некую душу. — Не нравится мне этот притворно-скучающий тон, он всегда приводит к чему-то не хорошему.       От второго имени меня едва передёрнуло, но я нашел в себе силы запить возмущение нектаром. — А что насчет нее? — Жаль, что я не могу просто встать и уйти. Глупые правила гостеприимства. — Как проходит наказание? Надеюсь, ты не пустил все на самотёк.       На самотёк у нас все пускаешь только ты: и кризис Греции, и Геракла, и Трою. Даже собственный брак. — Она отрабатывает свой долг за вазу. — Хотя в последнее время мне стало казаться, что 20 лет — слишком большой срок для столь юной души. — Но зачем было отсылать ее ко мне? Неужели ты не мог сам с этим разобраться? — Конечно мог! — Гром все-таки грянул. Когда Зевс пьян, он почти не контролирует свою силу. — Ты же знаешь, как прекрасно я умею находить компромисс с женщинами. — О, Эрра, ты даже не представляешь, как тебе повезло оказаться в Подземном мире, а не в кабинете этого прохвоста. — Но появилась Гера, и все... Пришлось действовать быстро. — Подземный мир за вазу и чашу амброзии? Со столетиями ты становишься все противнее. — Если хочешь, можешь вернуть ее на Олимп, и я, так уж и быть, на трезвую голову придумаю ей более достойное наказание, чем перебирать бумажки в твоей дыре.       Спокойно, это же моя семья, нельзя ломать нос Брату за то, что ему не нравится интерьер твоего дома, верно? — Нет... Мне как раз нужна была пара лишних рук для канцелярских дел. — Да? Лучше бы эти руки нашли дела ниже твоего пояса.       Нет... все же я его когда-нибудь убью. — Зевс, давай на чистоту — зачем нужно было устраивать ксению? Последнее застолье было меньше трех месяцев назад, ты никогда не устраивал эти сборища с таким коротким промежутком.       О, судя по темнеющему взгляду, я попал в точку. И почему-то я этому не рад. В такие моменты хочется забыть, что на наших плечах, судьба сотен миров.