Семья вендиго

Эбби и Лана лежали на диване, переплетённые, как корни двух деревьев, растущих слишком близко. Его росток успокоился — бутон закрылся, оставив лишь четыре листа, которые тихо подрагивали, когда она дышала ему в шею. Час пролетел как одна минута. Солнце поднялось выше, и комнату залил золотистый свет, напоминающий о том, что время не остановилось для остального мира. — Мне пора, — выдохнул Эбби, но его тело не двигалось. Оно словно приросло к ней. Лана приоткрыла глаза, сонная, тёплая, с отпечатком его жилетки на щеке. — Угу. Она не отпускала его руку, пока он не встал, и тогда её пальцы скользнули по его ладони, словно прощаясь с каждой линией. Эбби вышел на улицу, и прохладный ветер ударил в лицо, пахнущий мокрым асфальтом и озоном. Бутон на его голове оставался закрытым, но листья — живые, зелёные — колыхались на ветру, и он поймал взгляд прохожего, который удивлённо оглянулся.

***

Дома его встретил запах подгоревших тостов и голос Зип, которая развалилась на кухонном стуле, закинув ноги на стол, жуя яблоко так громко, будто пыталась разбудить мёртвых. — Ну, братец, — она ухмыльнулась, сверкнув зубами, белыми и острыми, как у акулы. — Я тебя выгуляла, познакомила с кукольной принцессой, а ты даже не расскажешь, как всё прошло? Неблагодарность — это у нас семейное, или ты сам выучился? Эбби перевернулся на спину, глядя в потолок, где трещина тянулась от люстры к углу, словно карта неизведанной земли. — Спасибо, — выдавил он, и слово прозвучало сухо, как песок. — Угу, — Зип закатила глаза и, не спрашивая разрешения, стянула с него подушку, зачем-то прижав её к груди. — Лана — хорошая. Странная, конечно, с этими её куклами без лиц, но добрая. Ты ей нравишься, придурок. Я видела, как она смотрела на твой бутон, когда думала, что никто не смотрит. Из гостиной донёсся смех Чипа. Он сидел на полу, строя башню из кубиков, и даже не обернулся. — Эбби влюбился, — пропел он тонким голосом. — Эбби влюбился! — Заткнись, Чип. Но Чип только засмеялся громче, и башня рухнула, рассыпаясь по ковру разноцветными обломками. Тавель — сидела за столом проверяя работы, её длинные, темные волосы струились по спине. Она не обернулась, но её голос, низкий и вибрирующий, словно исходил из самой земли, разрезал воздух: — От него пахнет цветами. И росой. Ты был у той странной девочки с куклами. Это был не вопрос. Это был приговор, вынесенный с материнской точностью. Эбби замер. Мать медленно повернулась, и её глаза — янтарные, с вертикальными зрачками, как у змеи, увидевшей добычу — впились в него. Она улыбнулась, и в этой улыбке не было тепла, только сытое предвкушение. — Только попробуй привести её домой без моего разрешения, — прошептала она, облизывая губы. — Я её даже жевать не буду. Эбби сглотнул, чувствуя, как листья на его ростке съёживаются. Из коридора вышел отец — Мистер Малум. Он положил руку на плечо сына, и его ладонь была тёплой, тяжёлой, успокаивающей. — Оставь его дорогая, — сказал он мягко, но в его голосе звучала сталь. — Он сам разберётся. Тавель хмыкнула, но отвернулась обратно к работам, и Эбби выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает его плечи. Отец подмигнул ему — едва заметно, одними уголками губ — и прошептал: — Хорошая девушка? Эбби кивнул, не в силах сказать ни слова. Мистер Малум улыбнулся — тепло, по-настоящему, и его росток качнулся, выпуская тонкий аромат лаванды. — Тогда береги её, сын. Даже от матери. Эбби поднялся в свою комнату, закрыл дверь и упал на кровать. Бутон на его голове дрогнул, раскрываясь на миллиметр — достаточно, чтобы впустить свет. За окном начал накрапывать дождь.

***

Эбби лежал, слушая, как дождь барабанит по стеклу, и каждый удар капли отдавался в его ростке — бутон пульсировал в такт, словно сердце, которое решило биться снаружи тела. Листья на макушке расправились, ловя влагу из воздуха, и он чувствовал, как они тянутся к окну, к серому небу, к чему-то, что он не мог назвать. Внизу, на кухне, Зип затянула песню — что-то про разбитые сердца и украденные ночи, фальшивя так, что Чип забил кубиками по полу в ритм, превращая её вой в некое подобие музыки. Эбби закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Ланы — её улыбка, та, что появлялась только когда она смотрела на него. Он провёл пальцами по груди, там, где касалась её рука, и кожа всё ещё хранила тепло, как камень после заката. Эбби перевернулся на бок, и скрип пружин матраса прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Бутон на его голове раскрылся ещё на полмиллиметра — лепестки дрожали, обнажая бледно-розовую сердцевину, которая никогда не видела солнца. Дождь усилился, и капли застучали чаще, быстрее, как барабанная дробь перед казнью. За дверью раздался топот — Чип бежал по коридору, смеясь и крича что-то про пиратов и акул. Зип крикнула ему вслед, чтобы он заткнулся, и её голос расколол тишину на осколки. Эбби сел на кровати, чувствуя, как листья на его ростке тянутся к двери, к свету из коридора, к звукам живого мира. Он встал, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Капли бежали по стеклу, превращая улицу в размытый акварельный рисунок. Где-то там, за этим серым полотном, лежала Лана. Может быть, она тоже смотрела в окно. Может быть, её куклы без лиц ждали его возвращения. — Эбби! — голос матери взвился снизу, острый, как лезвие. — Иди сюда. Немедленно. Он вздрогнул, и бутон сжался, закрываясь обратно. Но когда он повернулся к двери, его пальцы всё ещё касались того места на груди, где она оставила своё тепло. И он улыбнулся — впервые за долгое время — уголками губ, так же, как улыбался отец. Эбби спустился по лестнице, и каждая ступенька скрипела, как старая половица, будто дом пытался предупредить его о чём-то. Но он всё равно шёл — листья на ростке дрожали, ловя запах горелого сахара и материнских духов, приторно-сладких, как разлагающиеся фрукты. Тавель ждала его в гостиной. Она стояла у окна, и дождь за её спиной рисовал на стекле линии, похожие на вены. В руке она держала чашку — тонкий фарфор, белый, с трещиной, которая тянулась от края к дну, словно молния. — Подойди ближе, — сказала она, не оборачиваясь. Эбби подошёл. Бутон на его голове сжался так сильно, что лепестки побледнели, стали почти прозрачными. Тавель повернулась. Её глаза — янтарные, с вертикальными зрачками — скользнули по его ростку, по листьям, по тому месту на груди, где ещё хранилось тепло Ланы. Она наклонилась ближе, втянула воздух, и её зрачки расширились, поглощая янтарь, превращая глаза в чёрные дыры. Эбби сглотнул, чувствуя, как листья на его глове сворачиваются трубочками, пытаясь спрятаться. — Мама… — Эбби, пойми она не нормальная ей 15 лет, а она ходит с носочными куклами на руках и на серьёзе говорит с ними, — она отступила, и её улыбка стала мягче, почти человеческой. — Я забочусь о тебе и Зип, да она тоже выдала, когда рассказала мне об Эдварде, но он хотя бы умный и довольно воспитанный молодой парень, а Лана... Она поднесла чашку к губам, и Эбби услышал, как она глотает — громко, жадно, словно пила не чай, а что-то живое. Эбби стоял, чувствуя, как слова матери впиваются в кожу, оставляя невидимые синяки. Бутон на его голове пульсировал — раз, два, три — в ритме, который не совпадал с сердцебиением. — Она не сумасшедшая, — выдохнул он, и голос прозвучал тише, чем он хотел. — Она просто… другая. Тавель рассмеялась — сухо, как треск спички. — Другая, — повторила она, смакуя слово, перекатывая его на языке. — Эбби, мальчик мой, другая —это, когда у тебя странное хобби, а не когда ты не можешь отличить реальность от спектакля. Она поставила чашку на стол, и фарфор звякнул о дерево, как кости о гроб. — Но я не буду тебя держать, — её голос стал мягче, почти шёлковый. — Если она сделает тебе больно, — продолжила Тавель, и её голос упал до шёпота, такого низкого, что он вибрировал в костях, — я съем её медленно. Начну с пальцев. Закончу глазами. Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли материнской любви — только обещание. — Она не сделает мне больно, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Тавель наклонила голову, изучая его, как кошка изучает мышь, которая вдруг заговорила. — Посмотрим, — прошептала она и отвернулась обратно к окну. Эбби вышел из комнаты, и листья на его ростке дрожали не от страха — от предвкушения.