Семь шагов за гранью

      Вечер длится, мысли убегают. Чаз пытается сосредоточиться на деле, но рассудок как будто сам по себе выставляет заслонки: не иди туда. Там опасно.       Чаз вспоминает последнее Рождество, которое он провёл с Мэнди, прежде чем всё у них случилось так, как случилось, до того, как она уехала и оставила его наедине с осознанием Макманусовских родовых проблем по мужской линии (Чаз считал, что в его роду не больше проблем, чем у других). Так вот. У Мэнди был тогда тот забавный свитер, на котором был изображён Рудольф-северный олень с бубенчиками на рогах. Бубенчики были самые настоящие, а когда Мэнди надела свитер, они оказались как раз на её грудях. Чаз весь вечер играл с этими бубенчиками. Хорошее было Рождество. Они потом ещё занимались сексом, а на утро подарили друг другу подарки, и Мэнди даже повторно натянула свитер с оленем. С тех пор прошло уже два с половиной года, и большую часть этого времени они не являлись больше мужем и женой. Вот тогда-то Чаз и начал понимать фразу про «родовые проблемы». У всех его трёх тёток с семьями всё было отлично, но родной дядя умер молодым, не оставив детей. Родители Чаза тоже давно были мертвы. Мэнди за все пять лет их брака так и не смогла забеременеть.       — Что с вами не так, с женщинами? — бормочет Чаз, в очередной раз просматривая отчёт патологоанатома. Бетси Ковальски, двадцать три года.              Когда Мэнди ушла, действительно ушла от него, Чаз не мог выразить это чувство словами. Ему казалось, будто внутри у него находится что-то вроде надувного шара в форме человечка, основная часть которого располагалась в груди; короткие ручки и ножки захватывали плечи и живот, голова приходилась на шею. И вот этот шар-человечек как будто весь был истыкан иглами. Он не лопался, он просто ощущался болью. Такая розоватенькая, телесного цвета резина или, может быть, тонкая кожа. Воздух внутри. Иглы. И боль. Шар-человечек первое время присутствовал в нём постоянно. Иногда Чаз забывал о нём. А потом он вдруг снова возникал, и иглы никуда не уходили — не выталкивались, не проваливались, просто оставались воткнутыми. Это было настолько кошмарно, что Чаз не понимал, как вообще можно жить с такой вот штукой внутри — болели фантомные раны, дыхание перехватывало. «Ничего, Чаззи, — утешал он сам себя, — это просто бывает… куча людей проходит через это или уже прошла… и все живы». Или говорил себе: «Всё к лучшему. Ей будет лучше без тебя, а ты встретишь кого-нибудь другого. Просто была не судьба». Потом он думал о том, что они были вместе пять лет, и до того ещё несколько, а он так и не сделал её счастливой — и надувной человечек появлялся снова.              Позже он как-то поинтересовался у Фила, что тот чувствовал, когда расстался с Николь Кауфман. Фил пожал плечами.       — Я не знаю, как это описать. Просто мы не подходим друг другу. Всё хорошо, но где-то не сходимся…       Чаз энергично замотал головой.       — С женщинами не бывает так просто, Фил. Если «где-то не сходимся» — это может означать что угодно, от аллергии на кошек до отношений на стороне…       Но, может быть, у Фила и правда было как-то иначе. Может быть, дело и правда было в аллергии на кошек. Да и с Николь они только встречались, даже не жили вместе. Интересно, у них хоть секс был? Эта мысль ненадолго развеселила Чаза, но в голове не задержалась.              Чаз берёт фото Бетси и пытается разглядеть в её лице «печать смерти». Как там выразилась эта сумасшедшая кликуша Шварц? «Печать смерти». «Бетси Ковальски была отмечена печатью смерти». У неё после исчезновения мужа кто только уже не был отмечен этой «печатью»… По сути, все мы покойники. На каждом из нас эта печать, никто не живёт вечно.       Жаль её парнишку, Стива. С такой мамашей…       Чаз качает головой. Потом легонько ударяет себя по лбу. Опять отвлёкся.       Женщины…              Когда Мэнди ушла, ему хотелось выть. Ночью он вышел на задний двор старого дедовского дома, в котором жил с детства, с тех пор, как дед взял их с матерью к себе, и в который сам Чаз привёл затем свою жену, запрокинул голову и зажмурился, чувствуя, как из уголков глаз к вискам протягиваются горячие дорожки слёз. Звёзд он не мог разглядеть из-за застилавшей глаза дымки, но знал, что они где-то там есть. А вот луна в ту ночь была полная, круглая, словно ярко начищенная серебряная монета, и свет её обжигал. Чаз стиснул зубы и — нет, не завыл, промычал. Но он очень чётко помнил, что ему хотелось выть.              Зачем я думаю об этом?       Чаз переводит невидящий взгляд на стену. Там, уже почти слившись с казённым зеленоватым цветом, которым окрашены внутренние помещения, висит карта округа, жёлтым обозначены главные дороги, оранжевым — менее значительные. Чаз склоняет голову набок, к самому плечу. Надо будет сказать Филу. С такой позиции очертания городка напоминают оскаленную морду волка.              Бетси Ковальски.       Они ведь даже не похожи внешне. Ну, то есть, не слишком-то похожи. И, потом, Мэнди ведь жива. Где-то там. Встретила другого мужчину, более подходящего, но не того, кто я.       Так, Чаззи, соберись.              Чаз ловит себя на том, что тупо смотрит на фото Бетси Ковальски, и раздражённо фыркает. Не думается. Вернее, думается, но не о том. Здесь новое дело, жертва эта, девушка, а он о жене вспоминает. Фил ушёл покурить, пожалуй, тоже стоит выйти на пару минут, постоять на улице, хоть немного проветриться.       Просто ему немного больно. Совсем немного больно до сих пор. А кому-то больно из-за Бетси, и, наверное, гораздо больнее, чем ему.              В следующий момент чей-то голос чётко произносит: «Чёрная луна». Чаз, вздрогнув, оборачивается, но кабинет пуст. Бетси улыбается с фотографии. Картографический перевёрнутый волк скалится со стены.              — Чёрная луна, чёрная луна, — бормочет Чаз себе под нос, едва ли осознавая, что делает. Словосочетание кажется очень знакомым, более того: значимым. Не просто два слова рядом. Не просто символ, а — Символ.       Симптом, связанный с лёгким жжением в глазах (хотя это, понятное дело, от усталости), с едва заметной дрожью в теле (вот тебе и воспоминания о жене. О бывшей жене).       Чёрная луна. Что-то крайне важное, что-то, что просто так не забудешь.       Чаз забывает эти слова, когда выходит из кабинета, но при этом — уносит их внутри.       Чёрная луна, Чаз. Чёрная луна.