Клетка с видом на сад

Пыльная комната для слуг на третьем этаже, куда не доходили ни звуки приёмов, ни запахи жаркого. Элайджа, склонившись над починкой сбруи, чувствовал, а не слышал её приближение. Дверь скрипнула, в комнату вплыл знакомый тёплый, карамельный шлейф. — Элайджа. Он не обернулся, продолжая работу. — Мисс. Вы потерялись? Библиотека этажом ниже, бальный зал — двумя. Здесь только грязь и грубость, способные оскорбить ваше изящество. — Я не потерялась, — девушка скрестила руки на груди, возмущённо глядя на мужчину. — Я хочу, чтобы ты научил меня драться. На саблях. Он наконец поставил щётку, медленно повернулся. Взгляд его скользнул по её лицу и упал на пол. — Фехтование? Забавная прихоть. Вам, должно быть, наскучили вышивание крестиком и томные вздохи над сонетами. Я не умею. А если бы и умел — чему я могу научить? Только тому, как драться грязно, быстро и до победы. Вам это не нужно. — Ты умеешь. — Она сделала шаг вперёд, и пыль на полу взметнулась у её ног. — Я не учитель. Я — вещь. Вещи не учат. — Перестань! — в её голосе прозвучало раздражение, и он внутренне отметил эту маленькую победу — вывести её из равновесия. — Ты всё умеешь. Чинить сбрую, знать латынь, высчитывать маршруты по звёздам. Ты самый способный человек в этом доме! Так научи меня! Он вздохнул, сдаваясь не ей, а собственной чёрной иронии. — Как прикажете, мисс. Но предупреждаю: если вы пораните свою драгоценную кожу, его светлость прикажет выпороть меня. Так что ваши синяки будут украшать и мою спину. Очаровательная перспектива совместного творчества, не правда ли?

***

В оранжерее, среди спящих растений, он вручил ей палку. — Вот ваша шпага, миледи. Дуб, прошедший огонь и топор. Как и всё в этом мире, что имеет ценность. — А твоя? — Она с любопытством взвешивала свою. — Моя? Моя — обычная палка. Как и её хозяин. — Его голос стал резким, как удар хлыста. — Стойка. Нет, ради всего святого, вы не на портрете! Не нужно изображать невинность, застывшую в ужасе. Вы хотите убить или очаровать? Правая нога вперёд, колено согнуто. Хуже, чем я думал. Ваши ноги привыкли только к реверансам и бегству от ответственности. Она скривилась, но послушно переставила ногу. — Ты ужасный учитель, — запыхавшись, произнесла девушка. — А вы — ужасная ученица. Но, кажется, единственная, кто добровольно пришёл в мой класс. Чудовищная ошибка с вашей стороны. — Он поправил её локоть, касаясь мимолётно и жёстко. — Хват. Не так, будто это перо для подписи брачного контракта. Крепче. Вы держите не судьбу, а оружие. Хотя в ваших руках, возможно, это одно и то же. Они начали. Он атаковал легко, насмешливо комментируя каждый её промах. — Блок! Нет, это не блок, это кокетливое отмахивание от надоедливой мухи. Муха в таком случае уже напилась вашей крови. Ещё раз. Лучше. Теперь вы хотя бы выглядите слегка раздражённой, а не смущённо-благосклонной. — Я стараюсь! — Стараться — это для актрис в любительских спектаклях. Здесь нужно делать. Или проигрывать. Шаг в сторону! Куда? В объятия противника? Отлично, тогда бой закончен, и весьма предсказуемо. Она пыхтела, щёки горели. И этот её пыл, эта детская серьёзность смешивались с его цинизмом в странный, горький коктейль. Он ускорялся, видя, как в её глазах загорается азарт, а не страх. — Низкий выпад! Цельтесь в ноги, а не в его блестящие сапоги, чтобы полюбоваться отражением! Боже, да вы даже атакуете с изящным изгибом запястья. Убийственно красиво и абсолютно бесполезно. В пылу упражнения он позволил себе чуть больше — резкий удар сверху. Она попыталась парировать, но её блок дрогнул. Его палка, соскользнув, чутко коснулась её бока. Она ахнула — и засмеялась. Звонко, беззаботно, заполняя смехом мрачное пространство между ними. — Попала! — выдохнула она, и в этом возгласе была такая чистая, невинная радость от их странного состязания, что его собственная язвительность на миг застряла в горле. У неё давно не было друзей, — с тоской подумал он, наблюдая, как её глаза сияют. А у меня их не было никогда. И в этот миг его отвлечённости она совершила свой «подвиг». Не думая, отчаянно, она повторила его же приём — резкий укол вперёд. Он, ослеплённый её смехом и этой внезапной мыслью, среагировал на долю секунды позже. Её палка прошла по касательной, не причинив вреда, но её нога, запутавшись в подоле, подкосилась. С криком, больше похожим на торжествующий возглас, чем на испуг, она рухнула вперёд. Элайджа, пойманный врасплох, не удержал равновесие. Земля оранжереи с глухим стуком приняла его в спину. Воздух вырвался из лёгких. Над ним, тяжело дыша и опираясь ладонями о его грудь, сидела леди Эвелин. Её шляпка съехала, волосы рассыпались по плечам золотисто-карамельными прядями. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными изумления и восторга. — Я… я выиграла? — прошептала она. Элайджа лежал, не в силах пошевелиться. Он чувствовал каждый стук её сердца через слои ткани, дышал воздухом, насыщенным её запахом — теперь уже не просто карамельным, а запахом пота, пыли, волнения и победы. Его собственная язвительность испарилась, сожжённая этой близостью. Он смотрел на её сияющее, оживлённое лицо, на эту нелепую, невозможную сцену: аристократка, сидящая верхом на своём рабе, с палкой в руке, торжествующая. И он не сдержался. Короткий, хриплый, непроизвольный звук вырвался из его груди — не смех, а что-то более дикое и горькое. Его губы, привыкшие изгибаться в сардонической усмешке, дрогнули и растянулись в настоящей, хоть и изумлённой, улыбке. — Безусловно, мисс, — выдохнул он, всё ещё лёжа под ней и не пытаясь подняться. — Вы победили. Со свойственным вам изяществом и изысканной техникой падения. Мои поздравления. Теперь, возможно, вы снизойдёте и позволите своему поверженному инструктору дышать? Но в его глазах, под слоем привычной насмешки, горело чистое, неотфильтрованное восхищение. Она победила. Не его защиту. Его отстранённость. Его стену. И он, лежа на спине, смотрел на неё снизу вверх, пленённый и побеждённый, как никогда прежде. Они не заметили, как в дверях оранжереи, в тени, замерла фигура. Чарльз вернулся за забытыми бумагами и услышал смех. Он стоял, невидимый, сжимая в руке перчатку, и смотрел, как она сидит на Элайдже, как смеётся. Выражение его лица было спокойным. Слишком спокойным. Он развернулся и ушёл так же тихо, как пришёл, но перчатка осталась лежать на полу у двери — он сжал её так, что не заметил, как выронил. Теперь только чужие, пристально смотрящие на них глаза со второго этажа нарушали эту прекрасную идиллию. И эти глаза принадлежали ему.