Клетка с видом на сад

После подарка Элайджи на завтраке Чарльз напомнил девушке, что за пару часов до заката они должны будут выезжать на губернаторский бал. — А я совсем забыла, — встревоженно пролепетала Эвелин. Быстро доев завтрак (чем немного возмутила брата), она удалилась в свои покои. Гостиная леди Эвелин превратилась в штаб. Марта, красная от усердия и возмущения, носилась между шкафами и трельяжем, как генерал на поле боя. Платья — их было вынуто из сундуков и чехлов целое войско. Бледно-голубое, цвета утреннего неба. Бардовое, тяжёлое, как вино. Серебристо-серое, напоминающее лунную дорожку на озере. Эвелин, стоя посреди комнаты в нижней юбке и корсете, позволяла Марте примерять на себя одно за другим, но её взгляд был отрешённым, смотрящим куда-то сквозь зеркало. — Нет, это слишком блекло, вы будете как привидение, — ворчала Марта, снимая голубое. — А это… О, батюшки! — она примерила бардовое, и ткань, тяжёлая и величественная, упала идеальными складками. — Вот это да! Вас в таком не заметит только слепой! Это власть, милочка, чистая власть! Эвелин взглянула на своё отражение в тёмно-красном шёлке. Она выглядела старше, серьёзнее. Не девушкой, а женщиной. И мысль о том, что в этом платье она пойдёт под руку с Элайджей (пусть даже формально — под присмотром Чарльза), заставила её сердце учащённо забиться. Она воодушевлённо заулыбалась и сразу закивала. — Да, да, — Марта радостно выдохнула и стала помогать девушке надеть платье. Пока Эвелин поправляла переднюю часть платья, Марта отвела взгляд в окно, выходящее во внутренний двор. Там, у конюшни, Элайджа в своей обычной потёртой рубахе и штанах чистил сбрую. Вид его — рабочего, грубого и абсолютно не соответствующего даже понятию «кавалер» — заставил Марту фыркнуть. — Ну и парочка выйдет, — пробормотала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы Эвелин услышала. — Вы — как с картинки, а ваш кавалер… Простите, барышня, но он выглядит так, будто его только что из-за плуга вытащили. В грязи и поту. Эвелин резко обернулась. В её глазах вспыхнула не обида, а острая, ясная мысль. Она подошла к окну, посмотрела на Элайджу, потом на Марту. — Ты права, — тихо сказала она. — И это… неправильно. Он идёт на бал как мой спутник. И выставлять его в таком виде… это позор. Не для него. Для нас. Для Чарльза. С этим решением она спустилась в кабинет к брату. Чарльз сидел над бумагами, раздражённый и уставший от предпраздничных хлопот. — Брат, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал не как просьба, а как констатация факта. — На балу будут все. И все будут смотреть. Не только на меня. На того, кто со мной. Если Элайджа появится там в своей… обычной одежде, немытый и небритый, это выставит нас, Темнолесье, в самом дурном свете. Будут говорить, что мы не можем даже слугу в приличный вид привести. Это будет позор. Чарльз медленно поднял на неё взгляд. Слова «позор» и «выставить в дурном свете» попали точно в цель. Его щёки слегка окрасились гневным румянцем. Он вскипел — но не на неё, а на саму мысль, на унизительную картину, которую она нарисовала. Его тщеславие и маниакальная забота о внешней репутации были сильнее его ненависти к Элайдже. — Ты… права, — сквозь зубы процедил он. — Не может быть и речи. Этот… объект должен выглядеть презентабельно. — Он резко дёрнул за шнур колокольчика. — Марту сюда! Когда Марта вошла, Чарльз уже взял себя в руки, но Эвелин заметила, как дрогнули его пальцы, отпуская шнур. Он сжал их в кулак, прежде чем заговорить. Этот микроскопический жест выдавал бурю внутри. Он не хотел, чтобы Элайджа был рядом с ней на балу. Он хотел, чтобы тот остался в конуре. Но гордость оказалась сильнее. И это бесило его больше всего. Когда Марта вошла, Чарльз отдал приказ коротко и жёстко: — Элайджу. Отмыть. Отскрести. Выбрить. Одеть во что-нибудь… приличное. Из моего старого гардероба что-нибудь подберите. Чтобы не позорил дом. Понятно? Марта склонила голову, скрывая торжествующую искру в глазах. — Так точно, ваша светлость.

***

Когда время уже подходило к отъезду, Марта всё-таки решилась спросить: — Вы сегодня так за него переживали… за его вид-то. Не как за слугу. Эвелин замерла, глядя на своё отражение в зеркале. В её глазах отразилась вся буря чувств — страх, нежность, отчаяние. Она обернулась и посмотрела прямо на Марту. — Марта… — её голос был тихим, но чётким. — Кажется… Нет, не кажется. Я люблю его. Элайджу. В комнате повисла тишина. Марта не ахнула, не перекрестилась. Она лишь тяжело вздохнула, как человек, давно знавший страшную тайну и наконец услышавший её вслух. — Детка моя… — прошептала она, кладя руку на её плечо. — Я знаю. Вижу же я. Сердце моё стареет, но не слепое. — Никому, — Эвелин схватила её руку, и в глазах её был уже не страх, а мольба. — Ты же не скажешь? Никому. Это смертельно. Марта посмотрела на неё с такой бесконечной, усталой материнской нежностью и грустью. — Да кого мне сказать, золотце? Стенкам? — Она покачала головой. — Молчать я умею. Да и не собиралась болтать. Только… берегитесь вы оба. Любовь-то она сладка, да последствия горьки бывают. Марта потрепала девушку по голове и, улыбнувшись, покинула спальню. Эвелин присела на кровать, прижимая ладони к горящим щекам, и думала о бале. О том, как он будет выглядеть в приличном костюме. И о том, что её маленькая, украденная у судьбы тайна теперь известна ещё одному человеку. Но Марта была не просто человеком. Она была крепостью. И это знание давало не столько страх, сколько странное, хрупкое чувство — что они не совсем одни в этом холодном, враждебном доме. Раздался стук в дверь. — Эвелин, пора ехать. — Это был Чарльз. Воодушевлённо поднявшись с кровати, девушка поправила платье, накинула пеньюар и вышла.