Я здесь, ты здесь

      Я боролся несколько месяцев за себя и за моих братьев и сестер. Все кончилось, и меня больше нет. Я устал бороться.       В момент, когда я был на пике своего бессилия, я увидел маленького хёна. Хён тоже боролся, но сам с собой. И вина за это теперь лежит на мне.       На улице чертовски холодно, когда он выбегает из дома, хотя сейчас конец июля. Сердце колотится, ладони мерзко потеют. Непонятно, из-за чего. Несколько минут назад позвонил главврач:       «Юнги, прости, если разбудил… Ты ведь говоришь по-корейски?»       Да, Юнги говорит по-корейски. Да, хорошо, Юнги приедет прямо сейчас. Что-то случилось в больнице, но он еще не достаточно проснулся, чтобы суметь поразмыслить о том, почему его знание корейского могло понадобиться в больнице в их малюсеньком городке среди ночи. Ничего экстраординарного в их городе никогда толком и не происходило, поэтому несколько карет скорой помощи с включенными мигалками заставляют сердце биться еще быстрее. Он как спал — почти так и приехал: натянул только старые треники и футболку да успел умыться, спешно прыгая в кроссовки и пулей вылетая из дома. Начальство сказало, что это очень срочно, ну так получайте, какой есть.       Выйдя из машины и направляясь к входу, Юнги наблюдает, как из одной из машин выносят ребенка, вроде как азиатской внешности. Что происходит, это ему нужен врач, говорящий на корейском? Он заходит в здание, неожиданно поглощенное плачем, болезненными стонами и просто непонятной суматохой. Это несколько бодрит. Юнги где-то в глубине коридора видит Сокджина — их психотерапевта. Он с ужасом видит кровь на его халате, испуганные глаза и маленького ребенка на каталке, которого он пытается успокоить. Ребенок тоже в крови. Как и другие дети в коридоре — кто на каталках, кто на полу на носилках. Все они, кажется, корейцы. Глаза Юнги расширяются, когда он понимает масштаб катастрофы, и в этот момент перед ним вырастает заведующий отделением неотложной помощи, грубо встряхивая за плечи:       — Юнги, очнись! Помощь твоя нужна, не видишь?!       Он видит. Видит, что они в полной жопе. Поэтому оторопело кивает и бежит в ординаторскую, чтобы хотя бы накинуть халат. Как будто ему это чем-то поможет.       Без шуток, пахнет кровью и чем-то еще, пока неясным. Пахнет, когда он выходит обратно, чтобы взяться, наконец, за работу. Пахнет еще сильнее, когда он понимает, что никакого порядка ждать не следует, и подходит к первому попавшемуся малышу в коридоре. Первое, что бросается в глаза — он страшнейшим образом тощий. Его одежда разодрана, на ноге глубокая рана, сам малыш едва в сознании, трясется и что-то бессвязно шепчет. Кажется, зовет маму. Юнги начинает очищать рану при помощи подоспевшей со всем необходимым медсестры. Его и самого уже потряхивает, потому что он не понимает, какого черта вокруг творится.       Он, вообще-то, еще зеленый и неопытный, работает здесь только третий год, так что, разумеется, не был готов к крикам боли и куче полуживых тел в их уютной больнице, как будто они в каком-то военном госпитале. Ребенок от его манипуляций болезненно стонет, вертится, снова что-то бормочет на корейском, чего не может разобрать даже Юнги. Он уже немного паникует, не может взять себя в руки. Смотрит на рану. Все не так плохо, но нужно наложить швы. На секунду зажмуривается, понимая — нет времени колоть обезболивающее. Возможно, обезболивающего даже нет, потому что пока он возился здесь, уже несколько раз кто-то со стороны спрашивал.       Глубоко вздыхает, собирая все свое дрожащее мужество в кулак:       — Подержите его.       Ребенка трясет все сильнее, но он не теряет сознание. Юнги трясет тоже. Юнги не был готов к этому.       

***

      Детей понемногу располагают в холле больницы, кого как получится — на кушетках, каталках, носилках. Их, на самом деле, не так много — человек десять с небольшим, но больница явно не могла быть готова даже к такому наплыву тяжело раненых. Медсестры так и снуют туда-сюда под общий вой и стоны, разносят бинты, шприцы и капельницы врачам, которые все еще заняты. Юнги не сразу осознает, что происходит, когда мимо проезжает два черных мешка. Почему-то выпрямляется, оглядываясь, все дети здесь как на ладони. Не видит того мальчика, которому зашивал ногу. Глотает ком, подступающий к горлу, но пока держит себя в руках, просто еще до конца не осознает. Он сделал, что мог — очистил рану, наложил швы и забинтовал. Ребенок поначалу кричал, пока его удерживала медсестра, потом затих. Юнги тогда подумалось: потерял сознание, все-таки он так сильно истощен. Это было и правда так, он потерял сознание. Но, по всей видимости, так и не пришел в себя. Похоже, помимо крови в воздухе витал запах смерти.       Юнги, опустошенный, снова склоняется над своим очередным пациентом — девочка лет восьми, почти не приходит в себя (ему уже начинает думаться, что и она сейчас отключится и умрет). Он бегло осматривает ее на предмет каких-то ранений, требующих срочного вмешательства, и, не найдя, облегченно вздыхает: возможно, она выживет. Он подзывает медсестру, раздает указания и оглядывается. Снова видит Сокджина, обрабатывающего рану совсем маленького малыша. На нем лица нет, из последних сил пытается успокоить детей, держа в свободной руке маленькую ладошку. Вроде как справляется. Кажется, двоих забрали в операционные, еще для одного наспех оборудовали что-то похожее в свободной палате. Это уже не так сильно волнует, в конце концов, Юнги — всего лишь врач общей практики, которого вызвали только из-за срочности и его знания корейского (это знание почти не помогло, дети в таком состоянии едва могут связать пару слов). Сокджин, вероятно, здесь по той же причине, а ведь он вообще психотерапевт! Может только первую помощь оказать, чем сейчас и занимается.       Медсестра рядом с ним помогает девочке избавиться от изодранной грязной одежды, а Юнги как-то не вовремя для себя поворачивает голову. Девчушка откровенно чумазая, будто в окопах сидела, но грязь не мешает врачу увидеть синяки на ее бедрах. Что-то в голове не клеится, так что он проходит за ширму, которые начали ставить между каталками, чтобы создать какое-то подобие палат. Там другая медсестра тормошит девочку еще младше, на вид ей и шести нет. На ее бедрах, не скрытых оборванным подолом платьица, он тоже видит синяки. Хмурится, следующая ширма — мальчик без сознания (еще живой?), и точно та же картина, вместе с руками и шеей. Внутри что-то с осознанием ухает вниз. Он не хочет об этом думать, но не может. Какого черта вообще произошло с этими детьми?       Мимо проезжает еще один черный мешок.       Юнги надо покурить.       

***

      — Ты тоже видел?       Юнги сидит на крыльце черного выхода уже около получаса. В конце концов его затрясло и затошнило, поэтому решено было уйти, что называется, по-английски. Жаль, что уже почти пришло время возвращаться. В дрожащей руке тлеет сигарета (он, вообще-то, нечасто курит), взгляд устремлен куда-то вниз, рукой он оттягивает немного отросшие черные волосы, пытаясь отрезвить самого себя. В голове так много мыслей, которых он просто не хочет, но они лезут и лезут и лезут, подталкивая его все ближе к истерике. Он не смог спасти того мальчика. В мозге вроде теплится мысль о том, что он ничего не мог сделать, этот ребенок уже был на грани жизни и смерти, когда прибыл к ним, но вот в мозгу все переворачивается и перемешивается сильнее с каждой новой секундой. Он же врач, он должен был что-то сделать. Что угодно.       Он замечает чужое присутствие только когда Сокджин садится рядом вплотную, забирая из его рук открытую пачку и тоже закуривая. Юнги, вроде как, не видел раньше, чтобы Сокджин курил. Наверное, тоже хочет немного отвлечься. Они смотрят друг на друга пару секунд, оба все понимают. Оба видели.       — Они же совсем маленькие, — шепчет Юнги. — Кто мог… кто мог вот так? Откуда они вообще здесь?       — Слышал же, что в соседней стране война? Эти дети были там в поездке, они сироты. Приехали по какой-то благотворительной программе из Кореи. Ничего не предвещало, — Сокджин заботливо забирает из его рук истлевшую сигарету, потушив о каменные ступени, свободной рукой немного разминает его шею, покачивая из стороны в сторону, чтобы растормошить. Он всегда заботится о нем. — Короче, они оказались в эпицентре, насколько я понимаю. Ты же видел по телеку всю эту хрень, разрушенные города, горы трупов. Не знаю, сколько их было изначально, сейчас осталось шесть.       Сокджин замолчал, с опаской поглядывая на друга. Понял, видимо, что рановато он ему об этом сообщил. У него самого на руках сегодня погибло двое, а Юнги еще совсем молодой, для него это все тяжелее. Юнги ничего не отвечает, только перестает сжимать свои волосы, наспех приглаживая их. Пока что его не кроет, но он знает, что спустя время взорвется. Он никогда не становился свидетелем смерти в больнице лично. Конечно, в их операционных умирали пациенты, не сумев перенести тяжелые операции, но ему-то что? Он сидит в своем кабинете и принимает детей и взрослых с простудой, гриппом, максимум с тяжелым отравлением. Он ровно относится ко всяким телесным жидкостям, для этого врачебного опыта ему хватает. Теперь вот есть опыт и со смертью. С почином.       — Поедешь домой? — переводит тему Сокджин, туша свою сигарету и поднимаясь.       — Нет. Не смогу заснуть. А ты?       — И я, — он оглядывает своего младшего, хмурясь. — Тебе бы умыться, у тебя кровь на щеке. И халат бы сменить.       Договариваются на том, чтобы быстро принять душ, взбодриться, привести себя в порядок и сделать обход, а потом отдохнуть. Может быть, даже получится немного поспать, но Юнги сильно сомневается, что сможет расслабиться после такого. Его все еще потряхивает, когда он встает, чтобы зайти с холода обратно. Нужно вернуться в холл и последить за детьми, пока не вернется Сокджин. Пока он был снаружи, обстановка внутри поуспокоилась. Больше никто не плачет и не кричит, раздается мерный писк кардиомониторов, которые уже успели подключить к детям, остающимся в бессознательном состоянии. Юнги понимает, что ему вместе с Сокджином придется слушать рассказы этих ребятишек о том, что с ними случилось. Он не хочет. Не хочет знать то, что и так знает. Он поглядывает на показатели на мониторах, проверяет капельницы и уже собирается уйти, когда слышит, что один из мониторов начинает пищать чаще. Не сразу даже получается понять, откуда идет звук, но, отодвинув одну ширму, Юнги оказывается в крошечном огороженном пространстве. Наверное, случайно задвинули одно за другое в спешке, и одна каталка оказалась в своеобразной изоляции.       Прикрытый простыней, уже переодетый и почему-то с кислородной маской (кто догадался ее нацепить?) на ней лежит парнишка, явно старше остальных детей. Он устремляет взгляд на появившегося врача, зрачки расширены, дышит часто-часто, пытается подняться или хотя бы как-то защитить себя. Пришел в себя и испугался незнакомой обстановки, догадывается Юнги, а тут еще и дяденька в испачканном халате и с кровью на лице. Врач сразу же отключает противную пищалку, лихорадочно соображая, как помочь пацану успокоиться. Тот смотрит во все глаза и почти плачет в голос, но до сих пор ни слова не проронил, плотно сжимая губы. Юнги стягивает с него бесполезную маску, на пробу берет за руку, боится напугать еще сильнее, но понимает, что любой ценой нужно попытаться успокоить несчастного ребенка. В конце концов, он действительно хороший доктор, который здесь для того чтобы помочь.       — Эй, все… — случайно начинает на английском, но исправляется, — Все нормально, ты в безопасности… — неуверенно начинает он, — слышишь меня?       Лучше от этого его пациенту не становится: трясется как побитая собака, глаза у него тоже как у щенка, полные слез, страха, бегают по помещению и по лицу этого незнакомца, непонятно, хорошего или нет. Юнги предполагает, что у него могла начаться паническая атака, и совсем не знает, как привести в чувства. Вроде соображает снять халат с кровавыми пятнами в надежде, что это хотя бы немного исправит ситуацию. И где же Сокджин, когда он так нужен?! Намывается там себе на радость, ему-то чужие страдания нипочем, а вот Юнги… не был готов!       Парень тем временем что-то мычит, понемногу оставляя жалкие попытки сбежать, или что он в таком состоянии собирался делать? Щеки впалые, руки тонюсенькие, наверняка и ребра торчат, и позвонки выпирают. Одним словом, смотреть страшно. Юнги снова берет себя в руки (уже из последних сил, всё сегодняшнее его нехило помотало), сильнее сжимает его руку и продолжает говорить, что все теперь хорошо, что теперь он в безопасности. Надеется, что хотя бы родная речь немного поможет этому несчастному быстрее успокоиться. Вытирает его слезы, скатывающиеся по вискам, даже заставляет себя слегка улыбнуться ободряюще, когда пациент более-менее приходит в норму (если это можно назвать нормой хотя бы с натяжкой).       — Где мои… — лепечет осипшим голосом мальчик, всхлипывая. Ну, не совсем мальчик, на вид ему лет шестнадцать-семнадцать, но этот вид побитого щенка заставляет сердце Юнги кровью обливаться. — Мои дети…       Наверное, он обо всех своих «коллегах», которые прибыли сюда вместе с ним. Юнги решает, что разумным будет не говорить о том, что большинства из детей больше нет, поэтому сообщает лаконичное «мы обо всех позаботились», в общем-то, ни на что не надеясь, однако это срабатывает: парень немного расслабляется, устало прикрывая глаза. Он снова плачет, не в силах сдержать то ли облегчения от спасения, то ли от горького понимания плачевности ситуации в целом. Юнги понятия не имеет, что этот паренек успел пережить за пару месяцев, именно столько длится война, но очевидно, что это разделит его жизнь на «до» и «после». И «после» явно не будет радужным.       Рядом материализуется Сокджин. Он и так красавчик, а после душа выглядит просто безупречно, даже несмотря на изнеможенный после всего вид. Он сразу понимает, что к чему, тут же обращая внимание пациента на себя, начиная говорить с ним. Такой человек точно будет внушать больше доверия, чем Юнги в крови! Что ж, раз ванная свободна, то и ему пора привести себя в порядок, к тому же, в холл уже подоспела пара медсестер, сменивших своих коллег. И без него справятся. Он подхватывает свой халат и тихонько направляется к выходу из образовавшегося лабиринта ширм, напоследок оглядываясь. Мальчик так и смотрит на него, кажется, не особо вникая в слова Сокджина.       

***

      Он возвращается домой только через сутки. Детей перевели в реанимацию, их осталось четверо. Оказывается, изначально к ним на вертолетах направили около двадцати человек. Некоторые скончались по пути в страну, еще кто-то в карете скорой помощи, остальные в больнице. Вот и осталось четыре ребенка со сломанными жизнями и без ясного будущего. Понятно, почему привезли именно к ним — город недалеко от границы. Непонятно, как их теперь вернуть на родину — соседние страны начали войну, а они в какой-то степени отрезаны от мирного воздушного пространства, а про наземные пути вообще говорить не приходится. Видимо, остается ждать конца военных действий или какого-то временного перемирия. Юнги и не знал толком, какая там ситуация, потому что был загружен работой, да и что ему сделается — он здесь только из-за нее. Приехал три года назад по программе обмена, условия устроили, вот и решил остаться. Зарплата хорошая, жизнь недорогая относительно его родной Кореи, еще и знакомый приехал вместе с ним и по тем же самым причинам решил остаться. Так почему нет? Если вдруг что, то со спокойной душой вернется домой, родина про них тоже не забыла — они же здесь по какой-то особой программе. Одним словом, плевать Юнги хотел на все то, что происходит вокруг, пока его это не касается. Да, возможно, это неправильно, и все в этом духе, но уж какой есть. Здесь у него хотя бы есть шанс на мирное существование с кем ему хочется, а не с кем надо. Хватает проблем и без войны у соседей!       Сил не остается от слова совсем, поэтому он просто быстро принимает душ и валится на незаправленную постель, надеясь отключиться часов на пятнадцать, как только коснется подушки. Не получается. Поворочался минут пять, прокручивая последние события: действительно, не смог спасти ребенка. В мозге все те же аргументы, в мозгу ураган из мыслей, который не получается контролировать. Тот мальчик ведь явно не думал, что умрет где-то в чужой стране. Они и так все бедные и несчастные — сироты из детского дома, куда им еще страданий? Да и что после них останется? В местных новостях напишут, что героически спасены жизни нескольких детей, едва ли упомянув погибших. В Корее напишут, что трагически погибли сиротки на чужбине, во всем виновата война. Вот и все, а их уже никто не вернет.       Все-таки срывается на слезы, ничего не может с собой поделать. Какой он все-таки слабый, не может с достоинством перенести неудачу на работе. Да, неудача, зато какая — невинные дети погибли! Ну, а что он может? Только и остается, что оплакивать погибших да заботиться о выживших. Вот, например, тот пацан с щенячьими глазами. Интересно, как он там, смог ли успокоить его Сокджин и вывести на какой-нибудь диалог? Надо написать другу и поинтересоваться, как там обстоят дела, пока тот не отправился отсыпаться.       «Ну как там?»       

«Пиздец»

      Лаконично, а главное — все понятно.       Действительно, полный пиздец.       

***

      Юнги собирается провести образовавшийся выходной дома, в ворохе одеял поглядывая сериал и поедая какую-нибудь вредную жирную пищу. Может быть, вечером выйдет покидать мяч на баскетбольной площадке через дорогу. День обещает быть приятным, поэтому Юнги не спешит, наливая свой утренний (сейчас около трех часов дня) кофе в любимую кружку, подаренную Сокджином. Тот на связь с ночи так и не выходил, видимо, действительно отсыпается, пока выдалась возможность. После такого денька детям наверняка дали успокоительное, чтобы они восстановили силы и дали отдохнуть другим. Им предстоит долгий путь восстановления, причем не только физического — Сокджину, как психотерапевту, предстоит изрядно попотеть.       Телефон на столе завибрировал. Вспомнишь солнце — вот и лучик.       — Юнги-я, ты очухался уже? — голос друга звучит вполне бодро, но все же омрачен беспокойством. Ну что опять случилось? — Кароче, нет времени разглагольствовать, у Намджуна походу раны вскрылись, и он не дается никому, чтобы перевязку сделать. Говорит, что только тебе покажет.       — Раны вскрылись у кого? — что-то не нравится Юнги это все, ой как не нравится.       — Ну, этот… Предводитель малышни. Приезжай скорее, я не справляюсь со всеми, — на фоне у Сокджина что-то грохает. — Не надо трогать капельницу!       Ким Намджун. Так зовут того несчастного, которого Юнги застал за пробуждением. Действительно, предводитель малышни, можно даже сказать, малышковой банды, которая совершенно легально оккупировала одну из палат в детском отделении. Этот Намджун смотрится здесь даже немного комично: он очень высокий, плечистый, хоть и выглядит сейчас далеко не лучшим образом. Наберет вес и станет писаным красавцем — девчонок не отлепить! А пока… а пока он весит едва ли больше Юнги, что с учетом их разницы в росте и откровенной дрыщавости врача очень и очень печально. Впрочем, это все не так важно. Вот он, стоит в коридоре, в окружении своей истощенной банды — в одной руке у него совсем еще малыш, обнимающий за шею, за другую руку держится мальчик лет пяти, который, в свою очередь, держит за ручку девочку еще младше. Намджун издалека смотрит на врача как-то напряженно, хмурится. Сокджин сказал, что он никому не давался и просил позвать Юнги, так чего же теперь уставился как на врага народа?       Юнги собирается с духом пару секунд, пятерней зачесывает волосы и выдвигается в сторону малышни, прихватив поднос со всем необходимым для перевязки. Не знает, как себя вести. Обычно самые маленькие пациенты в больнице, хоть и понимают, что болеют, и испытывают какие-никакие страдания, выглядят вполне сносно и радостно, все-таки дети такие дети. Про этих, кроме как «приехали с войны», по-другому и не скажешь. На предводителе даже штаны больничные едва держатся из-за худобы. Что он должен сказать? Поулыбаться маленьким и посюсюкаться? Они на веселье явно не настроены. Вся четверка смотрит на Юнги с недоверием.       — Привет? — начинает он, оказываясь рядом, но держит дистанцию — Сокджин предупредил об осторожности с этими детьми. Он решает ничего не говорить о «выкидонах» парня. — Сокджин сказал, что тебе нужна перевязка.       Намджун на это молча кивает, поджимая губы, отпускает детей, которые сразу возвращаются в палату и как по приказу залезают, помогая друг другу, все вместе на одну кровать, свесив ножки. Видимо, Намджун и правда был их «предводителем» на протяжении всего пребывания за границей, они все понимают без слов. Он и сам проходит в палату, на светлой рубашке на спине у него пятнышки крови. Юнги следует за ним. Парень останавливается около своей кровати, переминаясь с ноги на ногу. С учетом их разницы в росте это выглядит даже немного забавно — как будто большой мальчик боится маленького доктора.       — Снимай рубашку и садись ко мне спиной, я думаю, мы быстро управимся, — Юнги старается сохранять дружелюбный тон, хотя напряжен точно так же, как и его пациент.       Тот стоит и не шелохнется, так и поглядывая то на него, то на обстановку вокруг. Юнги догадывается закрыть шторку, отделяющую кровать от остальной палаты, и только после этого Намджун начинает неуверенно расстегивать пуговицы и опускается на кровать, пока врач надевает перчатки. У него торчит каждый позвонок и лопатки, Юнги просто больно на это смотреть, но никуда не деться. Он медленно присаживается на краешек кровати позади парня, оценивая предстоящую работу. Похоже, пока Намджун еще был без сознания, его раны обработали и наспех закрыли большими пластырями, но теперь часть из них отошла, и кровь просочилась. Юнги снимает их по одному с раздраженной кожи, а Намджун только одеяло под собой сжимает и трясется, но ни звука не произносит. Его секли. Раны глубокие, с ровными краями. Секли, причем очень сильно, и наверняка не за что. Кто-то решил поразвлечься?       — Не таскай детей на руках, ладно? — Юнги пытается отвлечь самого себя разговорами, потому что ему дурно от открывающегося вида. Взгляд зацепляется за синяки на пояснице. Не хочется представлять, какую боль испытывал мальчик от наносимых ударов. И от других истязаний. — До тех пор, пока раны не заживут, и пока вес не наберешь, — Намджун снова молча кивает, как язык проглотил.       — Хен… — спустя минуту подает голос, наконец, едва слышно. Дожидается, пока врач промычит, обозначая, что слушает, и продолжает, — Спасибо, что не соврал мне.       — О чем ты?       — Ты сказал, что вы позаботились о моих детях.       — Мы не смогли спасти всех. Мне жаль, — тихо произносит Юнги, заканчивая с перевязкой. Он не понимает, с чего вдруг Намджун начал этот разговор. Неужели только ради этого он выделывался и не соглашался ни на чью другую помощь? Хотел поблагодарить?       — Я сразу понял это. Но ты сказал, что вы позаботились о них, значит, они ушли не такими несчастными. Я благодарен вам за это.       Когда люди сломаны, они иногда начинают нести всякий бред, который помогает им держаться на плаву и не утонуть в пучине своей боли. Этот бред не так уж плох, он помогает поверить в лучшее. Не то чтобы Намджун выглядел умалишенным, но Юнги не может понять его, хоть тресни. Ну да, может быть, этим детям было не так страшно здесь, когда о них старались заботиться, не зная, что это их последние минуты. Но это не отменяет того факта, что бо́льшая часть из них погибла, и врачи не смогли им помочь, так за что Намджун благодарит его? И почему вообще его? Юнги списывает всё на шоковое состояние подростка после пережитого, так что не отвечает, поднимаясь и снимая перчатки.       — Я попрошу медсестру дать тебе чистую рубашку, — он выбрасывает использованные пластыри и прочий мусор в урну. — Завтра надо будет еще раз всё обработать, ладно? — парень снова молча кивает, и Юнги слегка улыбается ему, надеясь подбодрить.       Он уже собирается раскрыть штору, как слышит тихое «хен» позади. Намджун кусает потрескавшиеся губы, не уверенный, как лучше начать. Врач тоже не уверен, а еще он догадывается, о чем хочет сказать Намджун. Просто чувствует и, честно признаться, не хочет это слышать. Не потому, что ему не хочется этим заниматься, он все-таки врач, и помогать людям — его призвание. Просто ему все еще больно думать о том, что пережили эти дети.       — Что-то еще болит? — спрашивает он, наталкивая парня на нужные слова. Лишь бы это не то, о чем он думает…       — Болит, — кивает Намджун. Он жестом просит подойти ближе, и Юнги снова опускается на край кровати рядом с ним.       — Просто скажи мне, и я сделаю все, что в моих силах, — он ободряюще улыбается, стараясь поддержать. Намджун снова кивает, собираясь с духом.       — Болит… Болит сзади, хен, — произносит едва слышно, не поднимая взгляда, — Только не говори никому.       Блять.       — Мне, наверное, надо будет внести это в медкарту, Намджун, — врач, как может, скрывает свои чувства. Ему чертовски больно из-за всего, что говорит этот несчастный мальчик.       — Никому, хен, — с нажимом шепчет Намджун, поднимая на него глаза. Взгляд его очень тяжелый и полный какого-то непонятного выражения. То ли грусти, то ли страха. Боли, стыда, отчаяния. Юнги соглашается на первое в своей жизни преступление и никому ничего не говорит.       

***

      Недавно началось моё «после», оно следует за болезненным «до». Я это «до» почти не помню, но из-за него больше нет моих младших. Меня тоже больше нет.       День в больнице всегда проходит одинаково: утренний обход, плановые операции, обед по расписанию, вечерний обход. У Юнги, как у врача общей практики, он обычно выглядит чуть иначе — с самого утра и до позднего вечера он принимает пациентов в своем кабинете, выслушивает их жалобы, проводит осмотры, выписывает лекарства и дает рекомендации по лечению. Последние две недели не должны были стать исключением, но случился Намджун и его малышковая банда. Юнги вместе с Сокджином приглядывают за ними на протяжении всего этого времени. Они, вроде как, делают значительные успехи в восстановлении, особенно младшие дети. Языковой барьер особо не мешает им играть с другими детьми, вес они набирают четко по плану, не шугаются каждого встречного-поперечного, одним словом, выполняют пятилетку за три года. Чего не скажешь об их предводителе. Намджун преуспевает только в своей стабильности — Сокджин говорит, что его истерики почти ежедневны, но Юнги застает его в этом состоянии лишь раз, когда без его помощи медсестры не могли поставить укол успокоительного. Паренька тоже можно понять, не каждый взрослый справится с тем, с чем пытается справляться он. Вес так толком и не набрал, не дается никому для простого осмотра, иногда даже Юнги. Все еще непонятно, почему он выбрал своей мамой-уткой именно этого невзрачного хмурого доктора, когда рядом есть такой светлый Сокджин. Тем не менее, в основном Намджуном занимается именно Юнги.       Он все еще не упускает из виду всех своих детей, ходит с ними везде за ручку (спасибо хоть на руках перестал таскать младшего), а малышня и не против, они здесь полноценно общаться могут только со своим «родителем» и двумя врачами, одного из которых видят все реже, потому что Юнги в медсестры не нанимался, и даже при желании не может уделять им больше внимания — работа не ждет. По большей части с ними теперь работает Сокджин, почти каждый день занимается с малышней всякими психологическими играми, втягивает их в детское общество больницы, в общем, развлекается по полной. С Намджуном занимается тоже, через день, и после каждого приема приходит в ординаторскую нервно пить кофе и рассказывать своему другу о том, какой мрак у мальчика в голове (ну да, не очень профессионально, но они ведь друзья! Никто не узнает, если они тихо посплетничают на корейском). Юнги все еще не хочет знать всех этих ужасов, но не выслушать Сокджина не может. Да и любопытство одолевает, чего греха таить.       Так, с молчаливого согласия он узнает, что Намджун потерял все. И всех. Его родители погибли, когда он был маленьким, поэтому он и оказался в детском доме. Эта поездка, оплаченная благотворительной организацией, должна была стать для детей радостным воспоминанием, а стала концом. Не только для погибших, но и для тех, кто выжил. Особенно для Намджуна. Взрослые, сопровождающие группу детей в чужой стране, погибли первыми, защищая своих подопечных (подробностей Юнги не узнал). Так, старшим остался Намджун. В один момент на его плечи легла ответственность за два десятка детей, и деться от нее было просто некуда, они его семья. Поначалу им удавалось прятаться в какой-то заброшке, а потом стало еще хуже (куда еще?) — их нашла какая-то банда разбойников, образовавшаяся после начала войны. Банда огромных мужиков, вооруженных до зубов, не знающих пощады. Банда озверевших нелюдей. Можно было подумать, что они использовали бы этих несчастных оголодавших детей в качестве заложников для получения выкупа или что-то в этом роде, да что угодно, но Юнги уже сложил два и два. Уже видел достаточно следов на телах детей — и девочек, и мальчиков.       Им было все равно. Мальчик, девочка, сколько лет, не важно. Просто тело для развлечений и удовлетворения самых садистских желаний — следы на спине Намджуна тому подтверждение. Все остальное тоже.       И вот, эти поломанные души сидят неподалеку от Юнги в столовой, увлеченные своим обедом — куриным супом и маленькими тефтелями. Им пока нельзя налегать на еду, но они рады и этому, особенно младшие. Юнги поглядывает на компанию, жуя булочку всухомятку, времени на обед у него не так много, сегодня еще несколько пациентов должны получить его консультацию. Малышня что-то увлеченно рассказывает Намджуну, пока тот кормит с ложечки самого младшего на своих коленях и даже слегка улыбается. Он милый и добрый только со своими детьми, в любое другое время из него лишнего слова не вытянешь. Юнги видит, как он ложкой вытаскивает из своей порции супа маленькие шарики тефтелей, перекладывая их в тарелки мальчика и девочки, пока те продолжают болтать. Не удивительно, почему он едва прибавил в весе за эти две недели.       — Любуешься? — раздается откуда-то сверху голос Сокджина. Он опускается рядом с подносом в руках. У него и первое, и второе, и компот, все в лучшем виде. Юнги грустно смотрит на свою покусанную булку.       — Намджун делится едой с мелкими, а сам почти не ест, — докладывает он вместо приветствия. Может быть, Сокджин сможет что-то с этим сделать.       — Ты тоже питаешься, как попало, вы похожи, — улыбается Сокджин, а Юнги, недовольно фыркнув, запихивает в рот булочку, поднимаясь. — А что, я не прав? Вы же с ним братаны, покажи ему правильный пример.       — Мы не братаны, ему просто не за кого больше цепляться. Ты сам говорил.       — Он спрашивал про тебя вчера, — как бы невзначай бросает его друг, принимаясь за еду. Юнги отмахивается, покидая столовую со странным чувством и горящим от чужого взгляда затылком. Наверное, Сокджин.       Юнги ест нормально, понятно? Кто ж виноват, что он не всегда успевает пообедать из-за работы. Он лучше лишних пятнадцать минут подремлет в ординаторской, чем простоит в очереди в буфет, чтобы в итоге ему не осталось любимого салата. Юнги ест нормально, и именно поэтому он заглядывает в палату малышковой банды вечером, после последнего приема. В руках у него пакет с парой бургеров и картошкой фри. Это было самое простое, что можно раздобыть поблизости, в следующий раз (следующий раз?) он решил сделать кимпаб. А пока надеется, что картошка и нагетсы должны пробудить в предводителе банды аппетит, да и малышню можно порадовать.       В палате оказывается только Намджун, остальные, видимо, болтаются с другими детьми. Прогресс налицо — не следит за каждым их шагом! На приставном столике перед ним лежит потрепанный блокнотик, куда он что-то сосредоточенно записывает. Юнги прочищает горло, обозначая свое присутствие, парень вскидывает голову, убирая блокнот под подушку и тихо здороваясь. Выглядит немного уставшим, но и это не мудрено — откуда будут силы, если ничего не ешь? Врач улыбается, ставя пакет на освободившийся столик и прежде, чем Намджун открывает рот, сообщает:       — Твоей малышне там тоже есть, потом поедят. Твоя задача — заточить бургер и картошку, — тоном, не терпящим возражений, говорит Юнги, доставая из пакета картошку и два бургера: себе и Намджуну. Он садится на край кровати напротив него, разворачивая долгожданную еду и откусывая большой кусок. Подает хороший пример, все как говорил Сокджин! Намджун, так ничего и не сказав, неуверенно берет свою порцию.       — Спасибо, — шепчет он, принимаясь за еду.       Юнги поглядывает на него, пока они едят в тишине. Намджун хорош собой, у него красивый разрез глаз, форма губ. Он высокий и, набрав вес, сделает только лучше. А если еще и решит накачать мышцы… Если бы они встретились в других обстоятельствах и с разницей в возрасте меньше восьми лет, как сейчас, то Юнги даже мог бы подумать.       — Чего пишешь? — кивнув на подушку, где спрятан блокнот, спрашивает он, не желая сидеть в тишине, даже если Намджуну это не понравится. Он слышал, что людям, пережившим травму, нужно создавать рутину и втягивать в нормальную жизнь. Может быть, болтовня отвлечет от негативных мыслей?       — Просто дневник, — отвечает парень, немного осмелев и прихватывая картошку из пакета. Он не выглядит более расслабленным, наоборот, после появления в палате врача умиротворенное выражение лица, с каким он выводил буквы в дневнике, пропало. Юнги не разбирается в людях, списывая это на общее состояние Намджуна. — Я писал туда с самого начала. Там про всех моих детей.       Врач задумчиво кивает.       — Сокджин знает?       — Я не могу показать ему, — Намджун сводит брови, опуская голову. — Не сейчас. Может быть, потом. Я хочу сначала попрощаться со всеми, понимаешь?       — Понимаю, — кивает Юнги, ничего не поняв. Все время этот мальчик говорит какими-то загадками, которые он разгадать не в состоянии. Они продолжают есть в тишине какое-то время, пока он вдруг не вспоминает: — Намджун, это… Ну, болит?       Намджун мотает головой. Еще одной проблемой меньше.       

***

      Казалось, все налаживается. Намджун держался около трех недель после прибытия в больницу, стал неплохо ладить с Юнги и Сокджином. Он существовал по инерции — поначалу не спускал с детей глаз, отдавал им всю свою еду, защищал от несуществующей угрозы и защищался сам. А потом понял, что дети, наконец, в относительной безопасности. Все должно было вернуться на круги своя, как в мирное время, верно? Но Намджун скатился в состояние овоща. Перестал вставать без крайней необходимости, перестал говорить, перестал реагировать даже на детей. Проще говоря, впал в депрессию. Сокджин говорит, что этого стоило ожидать. Юнги стал чаще заглядывать в палату по его просьбе. Иногда он приносит с собой еду в надежде, что Намджун встанет и поест с ним. Он болтает о всякой ерунде, пока порция, оставленная для парня, так и остается нетронутой. Иногда он заходит после работы, перед тем, как пойти домой. Пару раз застает Намджуна за душащей истерикой, его тошнит прямо в постели, он кричит, и все, что может сделать Юнги, это продолжать попытки успокоить словами, чтобы в итоге снова поставить укол. В таком состоянии он проводит еще около двух недель, пока ему не становится немного лучше.       Руководство больницы связывается с детским домом, в котором содержатся все дети. Они приходят к тому, что все четверо останутся здесь до тех пор, пока не будет возможности вернуть их домой. Когда эта возможность появится — неизвестно, но тех пор дети будут в больнице, а когда поправятся, их определят в приют. С Намджуном сложнее — ему скоро исполнится восемнадцать. Наверное, предоставят социальное жилье, но чем он будет заниматься в чужой стране? Он говорит по-английски, но вряд ли это сильно поможет ему в той ситуации, в какой он оказался. Юнги с Сокджином условились на том, что решат проблемы по мере их поступления.       Что еще хуже — в один из дней Юнги видит местных журналистов у входа в больницу. Все-таки прознали о случившемся и о том, что сейчас в больнице есть человек, которого можно сладко расспросить обо всем и даже снять его на камеру для драматизма. Если заплачет (это легко устроить), то просмотры наверняка взлетят вверх, а выпустивший это в эфир получит премию, так это у них работает? Эти липкие репортеры даже успевают докопаться до него, когда он пытается зайти внутрь здания, пробираясь через кучку народа со всяческой аппаратурой. Спрашивают что-то про «мальчика, который выжил» (серьезно?!), но Юнги игнорирует. К черту, скоро они об этом забудут.       Не забыли.       В этот день малышковая банда выбралась после обеда в сад при больнице. Младшие набегались и устали, так что Намджун уложил их спать в палате, а сам попросился еще посидеть в саду. Юнги на работе не было, а Сокджин, занятый отчетом, только радостно покивал и сказал ему накинуть что-нибудь, чтобы не замерзнуть. Надо же, какое событие — парень сам изъявил желание что-то поделать. В его состоянии это было небольшим чудом — он был немного не в себе из-за таблеток, которые ему пришлось принимать, но желание прогуляться на свежем воздухе говорило об улучшении состояния. Все вскрылось только через несколько часов, когда Намджун пропал.       — Юнги, Намджуна нигде нет, — без приветствия начал Сокджин по телефону. Юнги уже собирался в постель, на часах почти девять вечера, завтра куча работы. Но снова случился Намджун, и все переворачивается с ног на голову. Сердце в пятки, мысли мечутся в голове в поисках решения проблемы. — Джейн сказала мне, что, ее муж напротив их дома видел несколько машин репортеров, ты же знаешь, где она живет, да? Тебе ближе всего, проверь, прошу тебя. Я вызову полицию.       Конечно, Юнги проверит. Он гонит свой старый Шевроле как может к дому их коллеги. Действительно, напротив, около небольшого помещения, сдающегося специально для мероприятий, стоит несколько фургончиков с логотипами местных каналов. Честно, Юнги чувствует, будто он в каком-то дешевом ситкоме. Он иногда любит пофантазировать о всяком, но придумать такое — это верх всего. Эгоизма, алчности и бессердечия. Снаружи только пара мужчин в одежде с логотипами курят и болтают о чем-то, поэтому Юнги может беспрепятственно толкнуть входную дверь, за которой помещение, декорированное под поминальный зал. Корейский поминальный зал, прямо как во всех дорамах. За низкими столиками сидят явно нанятые актеры, вокруг несколько операторов с камерами, а за приоткрытой раздвижной дверью он видит сгорбленную фигуру в костюме, сидящую прямо на полу перед горой цветов. Господи, эти твари не скупились на чертовы декорации и костюм для виновника торжества.       — Какого черта здесь происходит? — зло шипит он, откровенно шокированный увиденным. В голове не укладывается, что это взаправду, что такое могло произойти в их городке. Да этим журналистам надо в Голливуд ехать и фильмы снимать, а они свой талант растрачивают здесь, уму непостижимо! Его лицо искажается гримасой злости и непонимания, когда к нему подлетает рыжая особа, начиная что-то верещать по-английски, чего Юнги даже разобрать толком не может, настолько гнев разливается по его телу. Что-то про сенсацию и этого «бедного ребенка». Юнги — воспитанный молодой человек, понятно? Именно по причине своей исключительной воспитанности он не проезжает кулаком по миниатюрному лицу, а обходится пощечиной. Не может сдержаться. Мужики с камерами уже было собрались показать врачу, насколько он не прав, но, к его счастью, снаружи раздается полицейская сирена, и через несколько секунд внутри помещения оказываются несколько полицейских, вызванных, по всей видимости, Сокджином.       Юнги на них внимания не обращает, проходит в комнатушку. Намджун, словно неживая кукла, сидит на коленях перед подобием алтаря. Среди цветов в рамке стоит фотография с черной лентой. На ней они все стоят и улыбаются. Даже сам Намджун. У Юнги миллион вопросов: где они взяли это фото, почему не вырезали хотя бы старшего, который пустым взглядом сейчас смотрит на своих братьев и сестер? Как они до этого додумались вообще? Он смотрит на Намджуна — действительно, одели его в костюм, надо же! Еще и повязку с двумя полосами на плечо нацепили. Юнги медленно опускается рядом, осторожно касаясь чужого плеча. У Намджуна глаза красные, на опухших щеках высохшие дорожки слез, на коленях мокрые пятнышки от них же.       — Намджун, ты слышишь меня? — он кивает, продолжая пялиться на фотографию. — Как ты здесь оказался? — Юнги старается придать голосу какого-то спокойствия или нежности, но он чертовски зол. На всех: на Сокджина, который не досмотрел; на журналистов, которые все это устроили; на Намджуна, который каким-то образом согласился. На себя тоже, не знает, почему. Он должен был защитить его, не важно, каким образом.       — Я не помню, хен, — севшим голосом произносит парень, покачав головой. Стоило догадаться, что из-за таблеток ему можно впарить что угодно. Юнги стягивает с него пиджак и накидывает на плечи свою ветровку, нечего ему в костюме от этих ублюдков щеголять. Он отводит его в свою машину, пока полиция разбирается с журналистами, и пишет Сокджину о том, что Намджун с ним. Злость понемногу отпускает, оставляя место испугу и сожалению. Он никогда не боялся так за кого-то. Всю жизнь он провел в относительно тепличных условиях, у Христа за пазухой, можно сказать. Учеба в школе, в университете, переезд в другую страну — всюду его преследовала удача и стабильность. С появлением Намджуна в его жизни стабильность пошатнулась, но он не испытывает злости по отношению к нему и детям, только если к людям, которые делали с ними ужасные вещи. Ему уже не так больно от того, что он видит в этих детях, от их страданий и попыток жить дальше. Боль сменилась на печаль от того, насколько сильную печаль испытывают они сами.       Все произошедшее разочаровывает Юнги в мире, разбивает розовые очки, которые он носил всю жизнь. Он садится за руль и смотрит на Намджуна: он как будто игрушка, с которой наигрались и бросили пылиться в углу, вспоминая лишь иногда. Пустая оболочка, в которой больше нет жизни в привычном понимании. У него больше ничего нет. Наверняка Намджуна самого больше нет.       Кому надо — тот потом найдет Юнги, он готов ответить за рукоприкладство (и готов повторить, если еще хоть раз увидит рядом с Намджуном эту рыжую мразь), а сейчас он собирается отвезти Намджуна домой. Не очень хочется возвращать его в больницу, наверняка там Сокджин пристанет с расспросами, ему это ни к чему сейчас. И так плохо — парень говорит, что у него кружится голова, и его тошнит. Хорошо хоть, что сообщает, Юнги успевает остановиться на обочине, и им удается не запачкать салон. Он паркует машину на заправке, чтобы сходить за водой, а заодно берет пару злаковых батончиков, после такого стресса он ужасно проголодался, а Намджуну будет полезно поднять уровень сахара в крови. Он устало плюхается на водительское сидение, протягивая парню воду и батончик. Тот делает несколько глотков, пока Юнги откусывает сразу большой кусок.       — Я всегда такой голодный, когда злюсь, — разбавляет он тишину. Намджун смотрит на него. Он открывает свой батончик и протягивает его врачу, получая неодобрительный взгляд. — Ладно, хорошо, я кусаю твой, а ты мой, ясно? — с этими словами Юнги берет его за руку, притягивая сладость ближе, и откусывает, задевая губами чужие пальцы. Намджун едва одергивает руку, чуть не роняя батончик, на что врач решает не обращать внимания. Он не уверен, боится его парень или просто смущен перед старшим. Долго не думая, он протягивает ему и свой батончик.       — Хен… — начинает Намджун, когда они снова едут. Юнги мычит в ответ. — Я когда увидел ту фотографию, понял, что они действительно все погибли. Я вроде прощался с ними в своем дневнике, но до конца осознал все только сегодня. У них даже похорон не было, знаешь? Мы все были в одной комнате, нас иногда забирали по несколько человек, а потом некоторые просто не возвращались. Я думал, может быть, они еще где-то живы? — он поднимает взгляд на врача. — Но сейчас понял, что нет.       Юнги не знает, что ответить, и молчит некоторое время, Намджун тоже, обдумывая. Потом продолжает тихо, его голос дрожит:       — У меня больше нет воли, хен. Сегодня я понял это окончательно. Я думал… — он запинается, всхлипывая. — Думал, меня прежнего больше нет, но меня вообще больше нет. Никого нет, хен. Мы все остались там.       Юнги паркуется около своего таунхауса, но не спешит выходить из машины. Здесь его дом, его крепость, где он может укрыться от всех невзгод. Где крепость Намджуна? В Корее? Совсем скоро ему исполнится восемнадцать, и эта некрепкая постройка рухнет, ему придется строить новую. Но из чего строить? У него в арсенале только боль и плохие воспоминания, это не лучший фундамент. Может быть, Юнги стоит одолжить ему свою крепость? Сгодится ли она для израненной души, избавит ли от боли, создаст ли новые воспоминания? Может ли он помочь их создать?       — Я здесь, Намджун, — говорит он. — И ты здесь, со мной. Смотри-ка, — он тянется, рукой зарываясь в чужие короткие волосы, и слега мотает из стороны в сторону бренную голову, — я могу потрогать тебя, значит, еще немного тебя здесь есть. Ты здесь со мной, с Сокджином, со своими братьями и сестричкой. Понимаешь? — Намджун слабо кивает, вытирая рукавом юнгиевой куртки мокрые щеки.       В доме прохладно из-за открытого окна, про которое Юнги совсем забыл, когда отправлялся за Намджуном. Он решает, что хорошей идеей будет отправить его в душ, накормить и уложить спать (а что еще он может?). Он выдает парню сменную одежду и ставит чайник, чтобы заварить лапшу. На верхней полке хранится стратегический запас корейской лапши специально для особых случаев, когда он тоскует по родине. Сейчас тоже особый случай, может быть, Намджун повеселеет, поев чего-то корейского. Кто знает, когда он еще вернется домой.       Намджун появляется на кухне спустя некоторое время, вымытый и причесанный пальцами, даже немного румяный. На нем старая растянутая футболка Юнги и шорты — хоть он и все еще довольно худой, но все равно выше, поэтому пришлось искать что побольше. Взгляд Юнги на секунду зацепляется за шрамы на ногах.       Они едят в тишине какое-то время, Юнги поглядывает на Намджуна. Тот явно о чем-то задумался, в какой-то момент он и вовсе откладывает палочки, смотря в свою тарелку.       — О чем думаешь? — спрашивает врач с набитым ртом. Он так давно не ел родную лапшу, что готов съесть ее вместе с палочками. Намджун поднимает на него взгляд и мотает головой, мол, ни о чем, беря свои палочки в руки. — Давай, расскажи мне. Не держи в себе и все такое, проговоришься и легче станет, ну?       — Подумал, что будет с моими младшими, если меня не станет?       О нет. Юнги не готов к разговорам о самоубийстве. Он не знает, как и не умеет (не доводилось) поддерживать людей, которые собрались сводить счеты с жизнью, потому что сам никогда об этом не думал. Намджун, кажется, видит его душевные метания, поэтому спешно продолжает:       — Я не собираюсь резать вены или глотать таблетки, хен. Так много сил было потрачено на то, чтобы я жил, я не могу все это перечеркнуть. Просто переживаю за моих детей, вот и все. Что с ними дальше будет?       — Мы говорили об этом с Сокджином, кстати, — Юнги прочищает горло, откладывая палочки. — Вас всех определят в местный приют, а тебе после совершеннолетия предоставят социальное жилье. Не знаю, сколько продлится война, но тебе вроде как полагаются какие-то выплаты. А когда вы вернетесь домой, тебе там, как сироте, дадут квартиру, так что не пропадешь. Все будет нормально.       — Ай, опять уживаться в приюте, — усмехается Намджун. Он вроде расслабляется, снова принимаясь за лапшу.       — Что ты имеешь в виду? — Юнги тоже берет палочки.       — Ничего такого, хен, — он активно машет рукой, показывая незначительность, — просто я не особо ладил со всеми дома. За десять лет, что я там жил, так и не влился в коллектив ровесников. Не знаю, чем я им не угодил.       Странно, думает Юнги. На него парень произвел хорошее впечатление, даже несмотря на все его состояния, которые врач успел лицезреть за последний месяц. Да, наверняка это не тот Намджун, что был раньше, но ему слабо верится в то, что этот мальчишка мог быть конфликтным или проблемным подростком. Он видел, как тот общается с медицинским персоналом — хорошо говорит по-английски и очень вежлив, не забывает кланяться, хотя они не в Корее. Нет, такие вещи не меняются, значит, он просто хороший мальчик. Может быть, поэтому его и не принимали в обществе сирот? В детских домах полно детей из неблагополучных семей, они озлоблены на целый мир и бывают агрессивны даже по отношению к таким же, как они. По всей видимости, Намджун не был «таким же».       Пока Намджун разбирается со своей лапшой (злой хен не разрешил поделиться с ним своей порцией), Юнги застилает диван, чтобы он мог поспать. Сначала он думает постелить в свободной комнате, но решает, что лучше иметь возможность видеть его через открытую дверь в спальню. Просто на всякий случай.       — Не хочу спать, хен, — сообщает Намджун, когда Юнги уже собирается уходить в спальню. Время перевалило за полночь, и врачу все еще завтра рано на работу. И что делать? Оставить его здесь одного?       — Выспался за две недели? Ты спал по сколько, часов по шестнадцать в день? — Юнги плюхается в кресло, Намджун слегка улыбается смущенно. Если быть честным, то он и сам не хочет спать. Он все еще возбужден после произошедшего, все еще немного злится. Взгляд падает на баскетбольный мяч около входной двери. Это всегда помогает ему избавиться от лишних мыслей, просто побросать мяч в кольцо в течение часа и забыть о проблемах. — Тут рядом площадка, хочешь? — он кивает на мяч.       — Я не умею, хен.       — Я научу.