Я здесь, ты здесь

      — Что, прости?       Сокджин пытается просмотреть друга насквозь, чтобы понять, что тот задумал. Юнги стойко выдерживает взгляд, сидя в кресле напротив в кабинете с красивой табличкой «психотерапевт». Он был готов и к такому сценарию. Он долго думал над всем, что произошло в тот вечер, когда Намджуна забрали из сада журналисты. Хочется даже назвать его роковым или переломным, но на самом деле это всего-навсего было толчком. Просто пока не понятно, к чему — к концу или началу? Есть ли у Юнги синдром спасателя? В какой-то степени, его работа и есть спасательство, но, разумеется, в случае с Намджуном все иначе. Он не может объяснить себе, не может понять, что чувствует к этому мальчишке. Ему хочется заботиться о нем как о младшем брате, как о собственном сыне. Ты всегда хочешь для своего ребенка всего самого лучшего, не хочешь, чтобы он страдал, вот и Юнги не хочет, чтобы Намджуну было больно. Хочет, чтобы после всего, что парень пережил, у него появилась своя крепость, где ему было бы хорошо. Пусть и ненадолго — до его совершеннолетия осталось четыре месяца — но все же. Именно поэтому он набирает в легкие побольше воздуха и спокойно повторяет:       — Я хочу стать опекуном Намджуна. Временным. Пока война не закончится.       Сокджин молчит, уставившись на него. Ему нечего сказать. Ни за, ни против. Юнги тоже пытался взвесить это решение: с одной стороны, их ничего не связывает, кроме отношений врач-пациент. С другой, он все еще хочет как-то помочь Намджуну, потому что тот все еще не заслуживает всех страданий, которые испытывает. Он в каком-то смысле отстает от своих младших, не может вылезти из мыслей, не может расслабиться хоть на минутку и не думать. Неужели Юнги может оставить его вот так? Отдать в приют, где он будет один, где ему будет еще хуже?       — Слушай, я не знаю, что между вами, но я надеюсь, ты хорошо это обдумал, — Сокджин в своем кресле облокачивается о стол, хмурясь, поджимает губы. — Ты ведь, ну… Ничего не чувствуешь к нему, да?       Взгляд Юнги красноречивее некуда — Сокджин сразу понимает, что сказал глупость. Мин даже немного разочаровывается и расстраивается, как его друг мог подумать о нем такое? Он не извращенец и не педофил, черт возьми, уж Сокджин-то должен знать его как облупленного!       — Ладно-ладно, я понял! Прости меня! — Ким поднимает руки в примирительном жесте. — Но я должен был спросить, как специалист, понимаешь?       Раздается стук, на который они оба оборачиваются. Дверь приоткрывается, и в образовавшейся щели появляется голова Намджуна. Видимо, пришел на очередной прием к Сокджину, они до сих пор встречаются раз в пару дней. Что ж, сегодняшний прием будет особенным. Парень заходит после приглашения психотерапевта. Юнги смотрит на Сокджина, тот кивает, мол, дерзай. Он поворачивается к Намджуну, собираясь с духом:       — Намджун, нам надо кое-что обсудить.       

***

      Я начинаю новое «после». Теперь у меня есть мой маленький хен и дом, где мне по-настоящему рады. Пусть это и временно, но я, наверное, счастлив?       Хоть Юнги и сам ежедневно работает с кучей бумажек, за эти несколько недель бюрократия так сильно ему надоела, что можно сказать остопиздела. Все началось с безобидного списка документов: характеристика из детского дома (Намджун взаправду оказался хорошим мальчиком), справки о доходах, об отсутствии судимостей, о жилищных условиях и все в этом духе. Юнги был готов и даже заранее подготовил некоторые документы, но когда его заявления начали разворачивать по несколько раз из-за каждой лишней точки, стало как-то нервно. Когда его вызывали на «допросы» органы опеки, нервно становилось вдвойне. Ему нечего бояться, он чист как слеза младенца, но атмосфера всех этих проверок его просто выводит. Вы что, не видите, я с лучшими намерениями хочу заботиться об этом мальчике, отдайте мне его, я правда буду его кормить и развлекать! Мы уже репетировали это с ним, у меня хорошо получалось!       Смотря на Намджуна, умиротворенно читающего книгу на диване в гостиной, Юнги вдруг понимает: он готов пройти через бюрократический ад еще раз. В их жизнях начинается новая глава, причем общая. Им предстоит еще многое друг о друге узнать, ведь они теперь не просто пациент и врач, которые дружески общаются, они теперь семья. Ну, если это можно так назвать. Юнги будет счастлив, если Намджун однажды назовет его своей семьей. Он не знает, сколько парень проживет в его доме, потому что не знает, когда главам соседних стран надоест воевать, но он в любом случае будет стараться изо всех сил, чтобы эта новая глава, какой бы короткой она ни была, осталась в памяти Намджуна чем-то светлым и теплым.       — Намджун, поможешь с ужином?       — Конечно, хен.       Они много болтают обо всем на свете, но особую роль в их разговорах играют книги из домашней библиотеки Юнги. У него на полках помимо медицинских учебников, словарей и прочего научного есть много художественной литературы на английском и корейском. Он еще до переезда из Кореи заболел чтением и проглатывал книжки одну за другой, накопив их огромное количество. Со временем его страсть поутихла, все больше времени отнимала работа, но теперь, благодаря Намджуну, книги не будут пылиться без дела.       — Ты тут кое-где подчеркивал, хен, помнишь? — парень показывает ему книгу, которую Юнги смутно припоминает. Какой-то психологический роман, наверняка прочитанный в очередном приступе любви к литературе, причем в подростковом возрасте. Взрослый Юнги такое читать не стал бы, а вот Намджуну по возрасту будет в самый раз: каким бы осознанным и травмированным он не был, он все еще подросток. — Ну и сопливая же книжка, хен, ты правда любишь такое? — ответом ему служит изогнутая бровь и шутливо-угрожающе сверкнувший нож в руке. Намджун хихикает, Юнги улыбается, глядя на него.       Намджун вообще значительно повеселел, даже в свой потрепанный дневник, хранящий всю его боль, все чаще пишет с легкой улыбкой. Сокджин тоже подтверждает, что ему постепенно становится лучше, но не забывает напомнить, что такое состояние может быстро смениться депрессивным эпизодом. Юнги и так это знает — иногда ночью он просыпается от криков из соседней комнаты. Намджун во сне снова и снова проживает все, что произошло, снова видит смерти.       — И это пройдет, — шепчет в такие ночи Юнги, сидя на краю кровати и покачиваясь с ним из стороны в сторону, пока его футболка пропитывается чужими слезами. — Я здесь, и ты здесь, со мной.       В остальном, Намджун делает успехи, по крайней мере, пока у него этот «эмоциональный подъем», как говорит Сокджин. Тот вообще много чего говорит Юнги, но он, честно признаться, не всегда слушает. С Намджуном все по-другому, как будто психотерапевт это не видит. О чем они вообще говорят во время своих сессий? Интересно до жути, но не приспросишься, все-таки это тоже личное-непубличное.       К слову, о публичности. Намджуна иногда узнают на улице. Поначалу, когда все знали его в больнице, это не было чем-то странным или напрягающим, в конце концов, вся их малышковая банда встряхнула коллектив. Неудивительно и то, что в их маленьком городке слухи обо всем случившемся быстро разошлись, чего только стоит та ситуация с журналистами. Именно они «прославили» Намджуна в кругах, до которых слухи могли не дойти. Вызванная в ту ночь полиция добилась того, что кадры с, прости господи, поминок не были опубликованы, но репортерские упыри нашли лазейку — газеты. Юнги узнал об этом по случайности, потому что сам газет не читает, в век-то технологий, просто взгляд зацепился за доставленную газету на лужайке соседей. Все-таки этот бредовый заголовок «Мальчик, который выжил» они решили оставить. Вот и получается, что Намджун стал местной звездой, хотя ни он сам, ни его опекун, никто из его нового окружения этого, конечно же, не хотел. Зачем ему лишний стресс? У него и так дел по горло.       Он почти каждый день ездит с Юнги в больницу, где помогает Сокджину и не только «разбирать бумажки». Мин против не был — не будет сидеть дома без дела, а значит, не будет так много думать о плохом наедине с собой. Два раза в неделю они вместе с Сокджином посещают приют, где сейчас содержатся его младшие. Психотерапевт и раньше ходил туда, потому что это входит в его обязанности — общаться с этими бедными детьми, которых бросили родители. Пока он выполняет свою работу, у Намджуна есть время на то, чтобы понянчиться с братьями и сестрой, а потом за ними заезжает Юнги и подвозит Сокджина, после чего едет домой вместе с Намджуном.       Итак, у них… все хорошо? Если не считать депрессивных эпизодов Намджуна, то у них все просто потрясающе. Юнги задумывается о том, что именно так выглядит идеальное отцовство: его «сын» очень умен, хорошо воспитан, они действительно ладят. Иногда им тяжело, когда Намджун не может найти в себе сил, чтобы подняться с кровати и принять душ, когда он плачет полночи, когда его тошнит от накатившей паники. Но они, вроде как, справляются?       Они справляются даже в тот день, когда Юнги на глаза попадается оставленный на журнальном столике дневник.       Дневник, куда Намджун каждые пару дней старательно вписывает несколько строчек. Разумеется, Юнги никогда не пытался узнать, о чем он там пишет. Во-первых, он и так знает, что добрая часть там занята смертями детей и размышлениями о смерти собственной, это не мудрено. Но о чем Намджун пишет сейчас? Когда он слегка улыбается и поглядывает на своего хена, прежде чем что-то быстро чиркнуть и закрыть? Что же он там такое пишет, а? Ну интересно же, Юнги, интересно, правда? И Намджун так вовремя пошел в сад ловить последние теплые деньки и читать очередную книжку.       — Вот же блять, — выдыхает Юнги, присаживаясь на край дивана и гипнотизируя взглядом дневник. Вот бы сейчас подул ветер и полистал странички за него. Но на ветер надеяться не приходится, поэтому, скрипя зубами, он тянется и раскрывает дневник на неопределенной странице в начале. Черт бы его побрал! Его и его любопытство, которое так не вовремя разыгралось! Юнги воровски оглядывается, вытягивает шею — вдруг в окне покажется Намджун, и придется скрываться с места преступления. Никто не препятствует этому безжалостному нарушению личного пространства. Ну, ничего не поделать, пути назад он уже не видит, любопытство душит его.       Раскрытая страница заполнена немного неразборчивым почерком. Он, пробежавшись глазами (времени нет!), разбирает «…окончил школу… и поедем за границу… людей из других стран…». Юнги, как будто боится оставить свои отпечатки, подцепляет кончиками пальцев несколько страниц, перелистывая вперед. Почерк здесь еще более неразборчивый: «…погибли… что делать… 18 человек…». Он поджимает губы, снова бросая взгляд на окно, где может появиться Намджун. Он так умиротворенно сейчас читает книгу в саду, а всего несколько месяцев назад нервно записывал, сколько детей осталось, сколько погибло. Зачем он вел счет? На следующих страницах, по которым Юнги пробегается глазами, встречаются даты и имена, и не нужно быть гением, чтобы догадаться, что это значит. Он тяжело вздыхает, листая страницу за страницей, пока не замечает на одной, в самом низу, подпись, добавленную явно позже других: «день 54. Ким Намджун». Юнги проводит пальцем по надписи. Наверное, это день, когда произошло что-то особенно ужасное, когда Намджуна «не стало».       На последних, наиболее свежих страницах, много раз встречается «хен», особенно в связке с «маленький». Там снова иногда встречаются имена, которые он читал ранее — наверное, это его «прощание». Юнги задерживается на последних страницах.       Не знаю, что будет дальше, но мне хорошо в доме маленького хена. Я чувствую себя живым, хотя мне до сих пор больно, но хен всегда готов помочь мне, всегда рядом. Он здесь, и я здесь, вместе с ним.       — Хен… — раздается со стороны. Юнги вскидывает голову, захлопывая дневник. Намджун видел, конечно же, он видел. Он не может точно сказать, что видит в глазах напротив: парень напуган или разочарован? Его хен, которому он так доверял, просто взял и перечеркнул все то доверительное, что между ними было выстроено по кирпичику. Крепость, которую он строил вместе с хеном, теперь наверняка окончательно разрушена, и Намджуну точно ничего не остается, кроме как никогда больше не иметь ничего с таким предателем, как Юнги! Все верно?       — Намджун, я… — начинает Мин, поднимаясь на ноги. Что ему сказать? Он не хотел? Но он еще как хотел. — Послушай, я не…       — Нет! — перебивает, поднимая ладонь, останавливая еще не разлившийся поток слов. — Стой, хен. Все нормально, — говорит, что все нормально, а сам будто сейчас расплачется. В этом весь Намджун.       Намджун оставляет книгу на столе, подхватывая дневник. Он садится на диван, расставив ноги и облокотившись о них в защитном жесте. Юнги садится тоже, но держит дистанцию, не хочет напрягать его. Не знает, что сказать. Парень весь натягивается как струна, сжимая в руках свое потрепанное «сокровище». Юнги не сомневается в том, насколько ценен для него этот дневник, и ему правда стыдно.       — Прости меня, — неуверенно проговаривает Юнги. — Я просто… не смог удержаться. Мне правда очень жаль, Намджун-и.       — Я все равно собирался показать тебе, хен, — говорит Намджун, не поднимая глаз с дневника, — просто позже, понимаешь? Не сейчас.       — Я понимаю, прости меня, — он прикусывает губу. Тянется к Намджуну, чтобы положить руку на плечо, но тот мотает головой. — Прости.       — Мне надо… все обдумать, хен, — парень оставляет дневник на столе, поднимаясь, и скрывается за дверью своей комнаты. Юнги туда почти никогда не заходит, только когда Намджуну плохо. Сейчас ему тоже плохо, но он понимает, что вход для него закрыт. Не знает только, как долго. Он смотрит на дневник — теперь, конечно, нет никакого желания его листать, даже не потому, что уже просмотрел большую часть, просто рука не поднимется снова открыть. Намджун теперь его не прячет, а смысл? Юнги и так вскрыл его самое сокровенное, что уж теперь прятать?       Юнги выходит на крыльцо подышать свежим воздухом и немного дымом из сигареты. Пытается сообразить, как теперь подступиться к Намджуну. Как обычно поступают азиатские мамы после скандала? Приносят тарелку фруктов в комнату своего ребенка или просто зовут поесть. Юнги усмехается — не получится из него типичный корейский родитель, а жаль. Жаль, что с Намджуном все так трудно, но одновременно и немного радостно. Может быть, ему повезет, и парень просто остынет и будет вести себя как ни в чем не бывало? Это будет не плохой исход, но не лучший. Какой лучший — он и сам не знает. Все-таки надо заняться ужином, на голодный желудок перемирия не устроишь.       Примерно через час, когда Юнги выключает духовку с готовым мясом, в дверном проеме появляется Намджун. Глаза покраснели, опухли. Плакал. Пока что без слез у него плохо получается справляться со стрессом, ну и пусть. Юнги мнется на месте несколько секунд, смотря на него, но все же разрывает зрительный контакт, кивая на стол. Намджун садится на свое место, сверля взглядом хена, но не со злостью, он не может понять, что во взгляде карих глаз скрывается. Для него все эти взгляды парня — одна большая загадка, они все нечитаемые, по крайней мере, Юнги не может ничего в них разобрать. Наверное, не такой уж он и хороший родитель.       — Моркови положить? — спрашивает Юнги. Намджун открывает было рот, чтобы что-то сказать, но не решается и просто кивает.       Медленно кухня заполняется напряжением, повисшим между ними. Намджун не притрагивается к еде даже после того, как Юнги садится напротив него, как и всегда, желает приятного аппетита и начинает есть.       — Намджун, — вздыхает тревожно Мин. Все-таки не получится просто остыть и забыть.       — Мне не обидно, хен, — говорит Намджун, а у самого глаза снова наполняются слезами. — Я просто не закончил его. Не со всеми успел попрощаться. Это было все, что связывало меня с моими детьми, хен.       — Ваша связь не пропадает из-за того, что я прочитал это… — начинает Юнги, но решает не продолжать, когда Намджун тяжело вздыхает. — Я не знаю, как все исправить, Намджун-и…       — Придумаю что-нибудь, хен, — мотает головой парень, беря палочки в руки и даже слегка улыбаясь натянуто. — Я же умный, да?       Да, Намджун очень умный, а Юнги сегодня показал всю свою глупость. Всегда оно так — не ведаешь, что творишь, пока не приходится сталкиваться с последствиями. Он должен быть мудрым родителем и придумать, как решить эту ситуацию, найти подход к своему ребенку. Сразу после молчаливого ужина он выпаливает прежде, чем успевает все до конца обдумать:       — Расскажи мне о них? — не сделать бы только хуже! — О твоих детях.       Глаза напротив расширяются, губы слегка раскрываются тоже. На секунду Юнги кажется, что он совершил очередную чудовищную ошибку, и сейчас Намджуна сразит истерика, но тот отмирает.       — Они… Они поначалу не слушались меня, когда мы еще были в Корее…       Он говорит обо всех, о каждом ребенке. Он знает у каждого имя, дату рождения, возраст, рост и вес, привычки и рассказывает Юнги все, что в его голове. Пусть его «родитель» и не запомнит все, Намджун даже не пытается фильтровать информацию. Они постепенно перемещаются на кровать Мина в полулежачем положении, Намджун продолжает говорить и говорить. Может, его воспоминания осядут на поверхностях в комнате, и тогда частички памяти о его погибших братьях и сестрах будут здесь, в их крепости. Станут кирпичиками, которые помогут вернуть ей былой вид после сегодняшней бури.       Так что, да, и с этим они тоже, в конечном счете, справляются.       

***

      Они подбираются к совершеннолетию Намджуна вместе выверенными шагами. Подготавливают документы, которые снимут опеку с Юнги и помогут парню в его будущей взрослой жизни. Несколько месяцев опекунства, на удивление, не были чем-то скоротечным для Мина. Он успел вкусить все прелести и горести своего родительства и теперь, почти как гордый отец или старший брат, встречает Намджуна с папкой новых документов, которые он только что получил в посольстве.       Две недели назад они отпраздновали его день рождения в их доме вместе с Сокджином, которого Намджун лично пригласил. Тот притащил свои корейские запасы еды и алкоголя (тоже иногда тоскует по родине), и втроем они прекрасно провели вечер. Юнги смотрел, как ветер треплет немного отросшие волосы Намджуна, пока они сидели на крыльце в сумерках. Зимы здесь теплые, снега в этот раз почти нет, так почему бы и не посидеть хотя бы пять минуточек на свежем воздухе, прежде чем пойти спать? Юнги кутается сильнее в куртку, обнимая колени и кладя на них голову, и все смотрит на своего… Даже не знает, как его теперь назвать, тонсен? В последние пару месяцев они как будто перестали вести себя как отец и сын или как братья. Чем ближе Намджун подбирался к восемнадцати годам, тем больше они становились партнерами. Разумеется, не в сексуальном или романтическом плане! Они словно стали чем-то большим друг для друга — опорой, маяком в бушующем океане, домом. Семьей? Но не на основе родственных уз, а духовно.       — Хен, ты пялишься, — сообщает ему Намджун с легкой улыбкой, тоже сильнее кутаясь.       — Ага-а, — вздыхает Юнги, отражая его улыбку. Он немного пьян. — Ты тако-ой красавчик.       Он не врет, Намджун симпатичный парень, это и раньше было видно. Он, наконец, окончательно набрал здоровый вес, волосы вернулись в норму после истощения, он даже немного подтянулся как будто (наверное, недаром прошли их игры в баскетбол несколько раз в неделю). Пухлые губы, милый нос, глаза эти его, словно драконьи, которые всегда выражают что-то, чего он не может понять. Когда-нибудь он разгадает Намджуна. Юнги улыбается своим мыслям, потрепав его по голове.       — Сокджин уснул на моей кровати, хен, — как бы невзначай говорит Намджун, продолжая улыбаться. Он тоже смотрит на Юнги, не сводя с него взгляда.       Они засыпают вместе в кровати Юнги уже во второй раз. Первый был, когда Намджун рассказывал о своих детях. Тогда они уснули как-то не сговариваясь, на расстоянии, но сейчас, зайдя с холода, прилипли друг к другу под одеялом, хихикая.       — Хен, у тебя нос холодный! — восклицает шепотом Намджун, покрываясь мурашками. Юнги его не слушает, зарывается носом в шею, а замершими руками под хитрый смешок (и подлую еврейскую музыку) пробирается под чужую футболку. Намджун барахтается и задушено пищит от контраста температур, но не пытается отстраниться. Юнги щекотно дышит ему в шею, иногда посмеиваясь, а потом вдруг прижимается на секунду губами где-то под кадыком. Простой чмок.       Сам не знает, зачем. Просто захотелось вдруг. Просто так, чтобы показать любовь к своему младшему брату, сыну, или кто они там друг другу. Намджун реагирует насмешливым взглядом:       — Я тоже тебя люблю, хен. Спи.       Он должен был распознать это как первый звоночек, но не сделал этого.       

***

      Сокджин зовет их женатиками. Юнги поначалу хочет его за это убить, но со временем, спустя пару месяцев, со скрипом соглашается. Они реально ведут себя как женатики, просто с условностями в виде отсутствия друг к другу какого либо романтическо-сексуального влечения (да?).       Намджун попросил остаться в доме врача хотя бы какое-то время, на что тот с большой радостью согласился — он и не собирался выбрасывать его из их крепости сразу после совершеннолетия, но боялся, что парень сам может захотеть съехать. Ему есть куда — все документы собраны, только напиши короткое заявление, и тебе предъявят социальное жилье, как сироте, выпорхнувшему из гнезда своего временного опекуна. Но он не захотел. Захотел остаться с хеном. Хен не может скрывать, что он доволен этим.       Поэтому они живут как раньше, за исключением того, что… да, того, что они стали женатиками. Как это вообще получилось, Юнги и сам не знает. Все вроде как обычно, как раньше. Они как раньше вместе готовят, обсуждают книги, играют в баскетбол, смотрят фильмы, валяются в саду на покрывале под солнцем, вместе ездят по делам — Намджун все так же помогает Сокджину в больнице и в приюте. Все почти как всегда.       Почти.       Со временем в их рутину проникают какие-то странности, на которые они оба не то, что глаза не закрывают, они сами и есть инициаторы этих странностей. Это начинается постепенно и естественно. То, что Юнги называет первым звоночком — это вечер, когда Намджун обнял его со спины, пока он мыл посуду после ужина. Это было неожиданно, но их общее настроение и диалог сгладил углы:       — Хен, ты знаешь, ты мой самый любимый хен, даже когда ругаешься на меня, — зашептал тогда Намджун ему на ухо, обхватив руками поперек живота. Юнги только вздохнул, потому что догадывался, о чем он хочет сказать. — Пожалуйста, мой самый любимый маленький хен, можно я съем твое мороженое, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…       Когда Намджун с разрешения своего «любимого маленького хена» радостно направился к холодильнику, Юнги только улыбнулся и покачал головой. Это не было чем-то странным, они просто дурачились. Намджун просёк, что таким тактильным способом у хена удобнее выпрашивать что-то вкусное или склонить его к фильму, который хочет смотреть он, и пользовался этим. И в этом тоже не было ничего такого, Юнги считал это милым! Просто в какой-то из дней, когда он делал кофе к завтраку, Намджун снова обнял его. На этот раз просто так. Обхватил теплыми руками, уткнулся носом в шею и вздохнул, потом оперся подбородком на его макушку: «Ты вкусно пахнешь, хен». И это тоже было довольно мило, он был сонным и, по всей видимости, захотел немного тактильности. Те утренние объятия не стали последними или какой-то редкостью по праздникам, наоборот, со временем они все чаще оказывались в этой позе — Намджун обнимает его со спины и кладет голову на плечо, что-нибудь рассказывая.       Наверное, парень просто открыл в себе жажду физического контакта. Он ведь все еще восстанавливается ментально после войны, а здесь есть возможность пробовать почти все что угодно в поисках какого-то стороннего «лекарства». Его хен не осудит и обязательно поддержит.       Они начинают иногда засыпать вместе на диване. Вернее, засыпает сначала Намджун, когда они смотрят какой-нибудь фильм или болтают с включенным телевизором на фоне, а Юнги просто не хочется уходить. Ну, или Намджун придавил его своей тушкой (неплохо он вес набрал-то, а!), а беспокоить не хочется. Сначала они просыпались спустя пару часов и расходились по своим спальням, но в одну из таких ночей-на-диване парню приснился кошмар, и он попросил побыть с ним. Ладно, Намджун-и, пойдем со мной в постель, ничего страшного, это просто кошмар. Спустя время Намджун впервые пришел к нему среди ночи сам: «Хен, сон плохой приснился, можно мне к тебе?». Конечно, ему можно, разве Юнги откажет? А потом он вдруг спросил в один из вечеров, когда они оба собирались ко сну, может ли он поспать с хеном.       — Почему ты захотел поспать со мной сегодня? — спросил Юнги, когда они улеглись под одеялом. Он предпочитал спать в пижаме, тогда как Намджун спал только в футболке и боксерах. Они как-то естественно обнялись, даже Юнги, непривыкший спать с кем-то в одной постели, не почувствовал желания поворочаться. Он провел рукой по спине парня, ощущая под футболкой выпуклые шрамы. — Тебя что-то беспокоит?       — Просто сегодня был плохой день, хен, а с тобой так спокойно, — прошептал Намджун, немного смущаясь, хотя его покрасневшие уши едва можно было различить в темноте.       — Ладно, — улыбнулся Юнги. — Мы можем иногда спать вместе, если ты вдруг неважно себя чувствуешь. Спокойной ночи?       — Спокойной ночи, хен.       Стоит ли говорить, что они стали чаще спать в одной кровати? Наверное, не стоит. Еще не стоило бы говорить о том, что пару раз Юнги просыпался утром, прижатый Намджуном к себе, и в бедро ему упиралось… говорю же, не стоило!!! Что естественно, то не безобразно, думал Юнги тогда, размышляя, как бы выбраться из сильной хватки. Это же вообще хорошо! Парень ведь пережил насилие, это здорово, что у него все работает! Ну, подумаешь, работает в бедро его хена, что уж здесь поделать?       Другая странность, из-за которой они тоже стали женатиками — их баскетбол. Намджун то ли приноровился и стал проявлять свой собственный стиль в игре, то ли Юнги надумывает себе что-то не то, но его драгоценный тонсен все время его трогает. Типа, ну, понимаете, баскетбол — контактный вид спорта, это нормально, уж Юнги-то это знает! Но Намджун трогает его как-то иначе (нет, Мин точно накручивает себя!): задевает его руки, когда пытается забрать мяч, излишне долго задерживает руки на его теле, когда они оба подпрыгивают к кольцу — Юнги, чтобы забросить мяч, а Намджун, чтобы помешать ему. Со стороны и не скажешь, что что-то не так, но у Юнги опыта в баскетболе много — он играл в школьной и университетской команде. Никогда эти контакты с соперниками не были такими, как с Намджуном. Он своими горячими ладонями уже чуть ли не под футболку ему лезет, а потом оказывается, что это он его так отвлекает, наглец!       Можно было все списать на то, что они сблизились. Партнеры, семья, помните? Все это можно объяснить!       Объятия — звоночек номер один, второй — совместный сон, третий — касания в баскетболе.       И тут прозвенел колокол.       В конце июня жарища стояла такая, что хоть стой, хоть падай. Температура подползала все ближе к красивому числу сорок, а Юнги все ближе и чаще к морозилке, чтобы взять льда для воды или мороженое. Хвала богам, в эти жаркие дни у него были выходные — как-нибудь справятся там в неотложке с солнечными ударами и без него. Намджун тоже страдал — лежал на полу в своей темной комнате, куда солнце не могло заглянуть из-за закрытых штор, пытался читать, потом забросил, просто раскинувшись звездой. Потом решил все-таки принять холодный душ, смыть с себя липкость удушающей жары.       Юнги валяется на диване, тоже максимально раскинувшись, и даже не обращает внимания на прошедшего в ванную Намджуна — он и сам уже пару раз бегал ополоснуться. Есть желание купить детский бассейн, насыпать туда льда, налить воды и провести в этом раю весь день, потягивая какой-нибудь коктейль. Юнги мечтательно прикрывает глаза, представляя эти мягкие бортики с черепашками или бабочками. Он был бы самый крутой среди соседей с таким бассейном! Вздохнув, он разлепляет глаза и возвращает свое внимание телевизору, где крутят какой-то сериал. О нет, главный бросил Джессику ради другой телки, как он мог!       Он хихикает и собирается сообщить о трагическом расставании персонажей Намджуну, как раз появившемуся из ванной, да так и остается с разинутым ртом. Юнги как будто током прошибло, прямо как в этом дурацком сериале главного героя, когда тот вдруг влюбился. Намджун вышел только в одном чертовом полотенце на бедрах, и Юнги… не ожидал этого. Его взгляд скользит по поджарому телу: по тонким лодыжкам и бедрам, по подтянутому животу, груди, ключицам и плечам. К Намджуну прилип загар буквально за пару дней, и его кожа приобрела красивый медовый оттенок. Что-то внутри переворачивается, трескается и безжалостно рассыпается. Что же это может быть? Уж точно не натуральность врача — он любит женщин и мужчин одинаково. Но посмотрите, мы застали стремительное падение мыслей в пучину разврата и похоти, дикая природа удивительна!       Блять, нет.       Это прошибающее осознание приходит к нему за доли секунды, что он скользит по телу Намджуна с открытым ртом. Успевает захлопнуть его, пока это не стало чем-то странным.       — Жарко даже трусы надевать, — сокрушается тем временем ничего не подозревающий парень, подходя ближе и приземляясь на диван в ногах Юнги. Тот сгибает ноги в коленях, просто на всякий случай. Что за хуйня? Он ведь видел Намджуна в одних трусах уже кучу раз, а сейчас поплыл, увидев с полотенцем на бедрах? Что-то не клеится. Он не должен смотреть на своего, прости господи, сына-брата вот с такими мыслями. Боже, этот пацан ведь даже не успел еще девчонок-то пощупать! Ну, или мальчишек, кто там ему нравится. Хороший вопрос, кстати, Намджун по парням или по девушкам? Испытывает ли он теперь вообще сексуальное влечение (а в бедро-то упиралось!)?       — Не надевай, — лениво тянет Юнги, возвращаясь к просмотру. Так и не скажешь, что у него там буря в душе и все такое.       — Они что, расстались, хен? И ты не сказал мне?! — возмущается Намджун, присоединяясь к просмотру.       — Сам только что узнал, — конечно, не сказал, ты отвлек меня своими ляжками и загорелыми плечами, наглец!       Это происходит не один раз. Жара не кончается, и они едут за город купаться. Им повезло, и на пляже не было толпы, поэтому, вдоволь нахлюпавшись в прохладной речной воде, Юнги выползает на берег, улегшись на привезенный коврик. Полежал так и эдак, перевернулся на живот, болтая ногами — может, и к нему прилипнет немного загара, не будет такой белой вороной? На голове панама, на носу темные очки, в руках напиток из дорожного холодильника, и ты только-только вышел из воды, что еще нужно для счастья? Юнги удовлетворенно вздыхает, отставляя в сторону банку с безалкогольным пивом, и складывает руки, укладывая на них подбородок и наблюдая за людьми в стороне. Там маленькая девочка в очаровательном розовом купальнике отчаянно бьет лопаткой такого же маленького мальчика, громко хныча, а рядом покоится сломанный песочный куличик. А вот там, чуть подальше, загорают две девушки в бикини. Он немного щурится, заглядываясь на блестящие от крема для загара девичьи бедра и ягодицы, но по большому счету они его не цепляют. Юнги отводит взгляд, продолжая сканирование пляжа, но спотыкается о… ладно, никакой интриги, о Намджуна он спотыкается. И просто падает, хотя и так лежит. Хорошо, что на животе.       Все те же ляжки и плечи (на мгновение он возвращает взгляд на девушек, с возмущением подмечая — совсем не то!), загорелая кожа, черт бы побрал этого Намджуна! Еще и шрамы, те самые, которые украшают мужчин. Снова Юнги засматривается, безжалостно к самому себе засматривается на капельки воды, стекающие с чужого тела. На то, как Намджун щурится от яркого солнца и зачесывает пальцами мокрые волосы назад, улыбаясь своему хену.       Приплыли. Полундра, нахуй.       Юнги вздыхает глубоко, насколько сможет, и надеется, что за панамкой не видно его порозовевшего лица. Намджун опускается рядом на свой коврик, прихлебывая из банки хена.       — Так хорошо, хен, — да, просто замечательно. Юнги хочет материться, но только согласно мычит в ответ. Ему надо что-то делать с собой. Намджун смотрит на него, все так же расслабленно улыбаясь, и кладет холодную после воды руку на бедро своего хена. Тот вздрагивает, покрываясь мурашками. Внутри не то что буря, ураганище, который вот-вот разнесет все, но парень то ли этого не замечает, то ли делает вид. — Хен, ты такой белый.       — Это ты черный, — замечает Юнги, изо всех сил стараясь не придавать значения прохладной руке на своем бедре, нагретом на солнце. Еще и на задней стороне, такой чувствительной, еще и пальцами на внутренней, еще и большой палец так близко к кромке его коротких плавательных шорт. Намджун хмыкает и убирает руку, напоследок сжав чуть сильнее.       В голове Юнги миллиард миллионов мыслей сменяют одна другую, пока Намджун снова прихлебывает его пиво, ни о чем не догадываясь. Эти мысли не покидают его до самой ночи, когда он уже лежит в своей постели, раскинувшись звездочкой. Слава богу, без Намджуна. Он не то чтобы против всего того, что делает их женатиками — весь этот физический контакт его не напрягает. Не напрягал, пока он вдруг не увидел, не осознал, с кем у него этот физический контакт происходит. Он не совсем отсталый, Намджун — это все тот же Намджун (тот же?), но то, как он изменился с их первой встречи, ударило Юнги в голову только сейчас. Только в тот момент, когда увидел это дурацкое полотенце на бедрах.       Дело даже не в красивом теле, вдруг понимает он. Оно красиво объективно — хорошие пропорции, темная кожа и шрамы, не то чтобы очень красивые и мужественные, но они не портят его. Добавляют к его характеру несколько очков. В тот момент с полотенцем дело было не только в красоте, от Намджуна исходило что-то, что он понимает только сейчас. Оно было в походке, в том, как он опустился рядом на диван. Это трудно назвать уверенностью или хотя бы чем-то близким к ней, наоборот, это будто что-то кроткое, но не трусливое и слабое. Кроткий и молчаливый дух, вот, на что это было похоже.       Ладно, пусть будет так, но Юнги не собирается ударяться в религию, он уже битый час лежит без сна, пытаясь понять, что ему делать с самим собой. Еще немного, и, он клянется, у него натурально встанет член на Намджуна. На всю эту его кротость и молчаливость, неважно уже, Юнги клянется, что не выдержит.       Он садится на кровати, цепляясь за свои мысли. Ну, конечно, как он сразу не догадался! Ему неважно, ему просто нужна разрядка! В конце концов, он еще молод. Падает обратно на кровать, облегченно вздыхая, как же хорошо ему от этого осознания! Он не извращенец, он просто давно не трахался! Когда бы он успел? Работа, дом, работа, Намджун, работа, дом, Намджун.       Он хватает с тумбочки телефон в поисках нужного чата. Юнги не святой, понятно? У него есть парочка знакомых, которым можно просто написать, чтобы просто переспать разочек. Никто никому ничего не должен и никто никого не сдаст — все люди взрослые, знаете ли. С одним из таких, Итаном, он открывает чат, пробегаясь глазами по последним сообщениям несколько месяцев назад. Тогда Итан сам написал, но Юнги вежливо пришлось отказаться, потому что дел было по горло, Намджун тогда снова был в депрессивном эпизоде, и он, разумеется, даже не думал о том, чтобы оставить его одного, и уж тем более, приводить кого-то в дом. Но сейчас Итан — идеальный вариант. По городу и так иногда проходят слушки о «мальчике, который выжил» и враче, у которого он живет. Чем они там занимаются?! Одним словом, давать поводов не хотелось бы, а Итан — самый осторожный его «друг» из всех, потому что сам занимает высокую должность в администрации. Он идеален еще и потому, что выступает за любой движ, кроме голодовки, ему без разницы, сверху или снизу, грубо или понежнее. Юнги сам не знает, чего хочет, поэтому не рассматривает других вариантов, немного подрагивающими пальцами набирая сообщение.       Палец почему-то на секунду зависает над кнопкой «отправить», но Юнги все для себя уже решил.       На следующий же день он тратит на подготовку около часа в ванной и даже чувствует какое-то предвкушение от предстоящего вечера. Итан хороший любовник, который знает Юнги и все его слабости в постели, поэтому никакого дискомфорта с ним не возникает.       — Я… Меня вызывают на работу, возможно на всю ночь, — господи, какая же неприкрытая ложь сейчас льется из его грязного рта! Юнги заглядывает в гостиную, где Намджун читает книгу на диване. Тот поворачивается к нему, смотря взглядом, так и кричащим «да, конечно, на работу, так я тебе и поверил». Намджун смотрит бесконечно долго, прежде чем просто кивает с тихим и непринужденным «ладно, хен» и возвращает свое внимание книге. Неужели действительно поверил? Не то чтобы Юнги хотел, чтобы его уличили в такой явной лжи, но если бы это случилось, он бы… возможно, остался дома. Он сам не знает.       — Хен, — зовет вдруг Намджун, когда Юнги уже открыл дверь, чтобы выйти из дома. Если скажет остаться, то он останется. — Хотя нет, ничего, — мотает головой. — Удачи на работе.       Юнги только кивает в ответ и скрывается за дверью.       Да, Итан хороший любовник. Встретил с распростертыми объятьями, увлек беседой и вином и, в конце концов, отвел в спальню, где они провели действительно хорошую ночь. Он спокойно отнесся к неопределенности Юнги и позволил побыть в обеих позициях, не задавая лишних вопросов. За это Мин и склоняется в его сторону чаще всего, когда ищет удовлетворения на одну ночь.       За окном уже светает, когда Юнги, тяжело дыша, валится на постель, пытаясь унять дрожь в ногах. Он весь мокрый и липкий от пота и прочих жидкостей, между ног смазка холодит кожу, волосы неприятно липнут ко лбу, но его голова пуста. Совершенно никаких мыслей, которые беспокоили его прошлой ночью. В настоящий момент он едва может сосредоточиться на том, что говорит ему Итан, ни о каком Намджуне он, слава богу, не думает в каком-то неправильном ключе. Оно и к лучшему, оно и было понятно. Юнги молод и у него есть некоторые потребности, он просто забыл об этом с появлением в его жизни этого бедного паренька. Не мудрено, что в его дурную голову начали проникать такие же дурные мысли относительно ляжек Намджуна. Чего греха таить, он подходит под его типаж — спокойный и рассудительный, обладает какой-то особенной красотой (этого он не может не признать даже после нескольких оргазмов) и умом. Черт, его будущему партнёру удивительно повезёт, вне зависимости от того, будет это мужчина или женщина.       — Все в порядке? — спрашивает его Итан, переводя дыхание рядом. Юнги находит в себе силы только чтобы кивнуть. Ему нужно принять душ и вернуться домой. Вряд ли у Намджуна будет много вопросов, если его хен после «ночной смены» завалится спать часов на десять, а Юнги планирует проспать не меньше.       Да, теперь все точно будет в порядке.       

***

      — Хен, завтрак? — Юнги не удаётся проскользнуть в спальню незамеченным и он оборачивается на голос Намджуна из кухни. Тот стоит в дверном проеме в майке и шортах, и врач с некоторым удовлетворением замечает, что ему все равно. Он ничего больше к этим ляжкам со шрамами не чувствует. — Я подумал, что ты после работы будешь голодный.       Юнги умиленно улыбается, подходя ближе и ероша его волосы рукой. Он смертельно устал, но Намджун встал так рано только ради того, чтобы приготовить завтрак для своего хена, разве он может отказать? Он немного жалеет об этом уже через пару минут, когда удовлетворенно поглощает панкейки, а Намджун как-то странно на него смотрит. Сканирует взглядом, как будто пытается заглянуть внутрь, узнать, что у хена в голове.       — Что случилось, почему тебя вызвали? — спрашивает он, беря за компанию панкейк, и окунает его в джем, после отправляя в рот. На губах остаётся капелька джема, которую он слизывает, Юнги немного залипает на это движение. Но все нормально, он просто устал после ночи и готов залипнуть на что угодно.       — Ну… — вообще-то, он не придумал отмазку, не рассчитывал, что Намджун будет расспрашивать. — Просто один врач уехал, а его пациенту стало плохо, кроме меня некого было больше позвать, — это даже могло быть правдой, их больница маленькая и персонала не так много. Но сегодня это ложь.       — Понятно, — легко говорит Намджун, поднимаясь. Он переменился во взгляде буквально за секунду, и Юнги не может понять, в чем дело. Намджун проверял его? Проверял, обманул ли хен о своей работе? Допустим, но к какому выводу он пришел? Юнги чувствует укол вины за то, что соврал, но он не хочет, чтобы Намджун знал, какими вещами собирался заниматься его хен, как он вообще относится ко всему этому? Юнги все еще чувствует желание по-отцовски защитить Намджуна от всякого разврата, хотя тот все еще не его сын и уже, вообще-то, совершеннолетний.       Парень покидает кухню, а Юнги так и остаётся за столом. Аппетит куда-то пропал. Он с ужасом понимает, что чувствует, будто предал Намджуна. Какого черта?