Тонкая грань

«Hij denkt dat ik een drugsverslaafde ben...» — хмыкнув, подумал Йост, как только послышался щелчок входной двери, говорящий о том, что Йост теперь может побыть в гордом одиночестве. «Voor hem ben ik een drugsverslaafde...» В груди закипал огонь. Йост не хотел не открывать глаза, в которые светил раздражающий лучик солнца, но улежаться на месте казалось какой-то непосильно тяжёлой ношей. Он прикрыл руками своё лицо, впиваясь немного отросшими ногтями в нежную кожу, переворачиваясь на спину. Слёз не было, хотя рыдать хотелось невыносимо. Была только злоба, заслоняющая дыхательные пути, и усталость. «Drugsverslaafde...» — снова прокрутил эту мысль у себя в голове Йост. Он не смог бы ответить, почему его это так тронуло, ведь какие про него слухи только не ходят от ещё хоть как-то обоснованных до самых бредовых и притянутых. Да, Кляйн был более чем уверен, что ему и смерти желали не раз, но почему-то это не драло душу, так как сделал этот вроде даже деликатно заданный вопрос. Он не знал, он устал и хотел спать, но это желание не пересиливало прилив агрессии на себя, на Томми, да вообще на всё. Йост зажмурился, по-прежнему держа руки на липком от испарины лице, и сдавленно закричал, поджав губы. Раздражение сдавливало грудь. Йост просто не знал чего хочет точно. Единственное, что приходило на ум, становясь центром вселенной, — это поскорее выпустить пар. С силой Йост начал бить ногой по изножью кровати раз за разом, делая это всё с большим напором. Параллельно с этим он медленно, почти методично провёл ногтями по лицу, чувствуя, как кожа в тех местах начинает гореть. «Over een paar uur worden ze rood...» — с этой мыслью Кляйн повторил данное действие, но уже с гораздо большим нажимом. «Iedereen zal ze zien...» И он продолжил более безжалостно и ненавистно раздирать своё бледное лицо, будто бы это помогло ему очиститься от собственных мыслей, воспоминаний, чувств и того, что произошло в тот день. Да и насрать, думал Йост публике и всем, кому получится, соврет, что классно потрахался. Если надо будет, то и спину себе вилкой расцарапает, и засос пылесосом поставит. Уже насрать сложнее только будет с Томми. Вряд ли он поверит в байку про страстный секс с учётом того, что покинул его номер пару минут назад, но Йост был уверен, что что-нибудь придумает, но не сейчас, не днём, не тогда, когда комната поглощена тёплым солнечным светом, и не тогда, когда хотелось придушить Томаса просто за то, что лезет туда, куда не надо. «Waarom zit dat verdomde haar zo in de weg?» — неожиданно ударило новое осознание в голову. Волосы стали резко мешать, в висках хотелось накрутить их на пальцы и рывком выдрать, а чёлку сбрить, хотя нет, просто отрезать под корень, дабы не мешалась. Потому, оторвав одну руку от уже горевшего и неприятно покалывающего лица, Йост принялся заправлять назад мешающие волосы периодически накручивая их прядки себе на палец. «Ik kan het niet geloven...» — подумал Йост, после чего его руки ослабленно упали на кровать. «Ik kan het gewoon niet geloven...» И новая волна гнева начала заменять собой всё: голова начала покруживаться, а руки мелко, но вполне ощутимо дрожать. Йост по-прежнему не смог бы ответить на вопрос, почему же его так кольнуло это предположение, он не хотел больше врать себе, но где-то на подсознательном уровне понимал, что дело тут даже не в том, что его могут окрестить торчком, ясно ведь, что это чушь, дело тут было в том, кто это сделал. Это чувство было иррациональным и непонятным Йосту, но он считал, что оно вызвано чувством привязанности к другу, только и всего, обдавая теплом каждый раз, стоило Кляйну пооткровенничать с Томми, выслушать его, принять помощь или помочь самому, это было что-то новое, слишком сложное для осознания, но приятное до дрожи в коленках. А сейчас оно смешивалось с каким-то стыдом за себя и страхом разочаровать именно Томаса, не публику, не кого-либо другого, да даже на новые сплетни СМИ были не важны, в любом случае всё, что случилось на площадке, при желании разлетится куда только можно и нельзя, это было уже не важно, единственное, чего не хотел Кляйн, так это просто разрушить выстроившиеся между ними хрупкое чувство доверия и понимания. Но Йост даже где-то в глубине души признавал то, откуда родом такая его реакция на простой вопрос, который с учётом всего происходящего был вполне логичен. Не вслух, не осознанно не принял бы для себя что-то, что так и скребло на подсознании. И раздумывать об этом не было ни сил, ни желания, было только понимание того, что всё больше не будет как раньше, всё с каждым днём и с каждым новым навязчивым воспоминанием, ударившим в голову не в нужный момент и не в нужное время, продолжает катиться в пропасть, из которой Йост однажды не выберется ни сам, ни с чьей-либо помощью. «Wat haat ik dit allemaal toch...» — хныкал Йост, в очередной раз мысленно проговаривая то, что он понял для себя уже так давно: «ik haat...» И снова что-то вспыхнуло, кончики пальцев начали неметь, и Йост снова вцепился в собственные волосы, с силой их оттягивая, будто намереваясь оторвать, чтобы снова почувствовать желанную боль, которая отвлечёт его от всего, что творится вокруг и мучило раньше. Границы постепенно начали стираться, и становилось всё равно и на соседей, и на Томми за стенкой, и вообще на всё и всех, он не хотел никого видеть, не хотел слышать гул машин за окном и идиотское пение птиц, но до глубины души боялся, что без всего этого его снова начнут душить события, воспоминания и фигуры, которые не помогли забыть ни терапевт, ни препараты. «Alles wat me nu overkomt... alles wat ik me herinner...» — пытался сфокусироваться на мысли Кляйн, сгибая и выгибая в коленях ноги, вместе с тем всё также оттягивая белые пряди, но мысль пропала, забыв, среди того невыносимого гула в голове. А дышать становилось всё тяжелее и тяжелее, промелькнуло желание даже порвать наконец раздражающий ворот рубашки, но Йост его проигнорировал, открыв рот и начав глотать воздух. Затем снова это понятное желание освободить себе путь к воздуху, и снова, и снова и снова, как заевшая пластинка, вытесняющая собой всё вокруг и оставляя только одну цель. И Йост сломался под этим напором собственного разума, резко принимая сидячее положение, он лихорадочно пытался зацепить пальцами пуговицы, но это казалось непосильной задачей, пуговицы выскальзывали, вокруг всё мылилось, оттого рука просто не могла найти то, что нужно, и это только сильнее подогревало новый прилив гнева и нетерпения. — Kut! — с шипением выругался Йост. Схватившись руками за полы рубашки, Кляйн с силой потянул их в противоположные друг от друга стороны, с первого раза ничего не вышло, ткань выскользнула из-под пальцев, выбешивая ещё сильнее. — Kut! Kut! Kut! — пытался кричать Йост, но с каждым новым сказанным ругательством его голос садился всё больше, превращаясь в жалкий шепот. От того Йост начал дёргать ногами, случайно ударяясь о задний бортик кровати, который буквально только что так ненавистно избивал, и уже с большим энтузиазмом начал пытаться содрать с себя предмет одежды, который, по его мнению, заслонял ему дыхательные пути. Кляйн оттягивал её в разные стороны, бился на кровати так, будто бы это решило проблему, даже хватался зубами за воротник, но либо ткань была чересчур крепкой, либо пальцы Йоста в его состоянии больше походили на сосиски, чем на функционирующий орган. Он чувствовал себя пустым и изнемождённым, потому из-за очередной неудачной попытки Йост стал сухо всхлипывать, растирая тыльной стороной ладони глаза. «Het is helemaal zijn schuld... Het is absolut zijn schuld...» — слезы не шли, было ощущение, что Кляйн заставляет себя почувствовать что-то кроме отчаяния. «Als Tommy en zijn idiote aannames er niet waren geweest, had ik tenminste een uur rustig kunnen slapen, voordat dit allemaal weer gebeurde...» В душе не погас огонь, но и зарождалось что-то новое, даже банальная печаль умерла где-то на затворках сознания, внутри было пусто, не считая временной злости на Томаса, которая забудется через два дня, но точно не сейчас. «Alles wat me nu overkomt, is volledig zijn schuld, volledig Tommy's schuld. Waarom kan het hem schelen? Waarom laat hij me niet met rust? Waarom, waarom, kreng, waarom?» — Йост загляделся в одну точку, задаваясь вопросами и никак не находя на них нужный себе ответ, всё вокруг больше не имело смысла. Кляйн не понимал, ради чего всё это, ради чего он терпит себя, ради чего живёт, поёт, пытается понравиться людям, ради чего всё это ради чего ему жить? Эти вопросы были тупиковыми, на них не было чёткого ответа, но от них под сердцем селилась ещё большая тоска и безнадёга. Он чувствовал себя по-настоящему одиноким среди толпы людей, одиноким в большой компании, одиноким на сцене и по приходу домой. В такие моменты всегда хотелось прижаться к кому-то, уткнувшись носом в плечо, и зарыдать, чтобы потом вспоминать об этом как о постыдном сне, но это было бы в сотни раз интимнее любого секса, считал Йост. Мотнув головой, он снова вздохнул и в очередной раз попытался порвать рубашку, но теперь, делая это с воротника, и о чудо, она поддалась. Первые три пуговицы с хрустом рвущихся ниток отскочили на пол, и Кляйн опустил руки, дышать легче не стало, вообще не стало ни капельки. Казалось, становилось только хуже, и мир вокруг перестал существовать, осталась только невыносимая злоба на себя за то, что такой жалкий дурак на Томми, за то, что вечно лезет не в своё дело на эту блядскую жизнь, просто за то, что она ему была когда-то дана. Ничего больше не имело никакого смысла и значения, зачем ему моральный и общественный устой, зачем ему Томми, зачем ему вообще всё, ради чего он так долго стремился, всё, что он потерял, уже никак не вернуть, и Йось это с болью осознавал, как бы того ни хотелось. Кляйн медленно перевел взгляд на прикроватную тумбочку, на которой стояла полупустая кружка воды и блистер с тремя оставшимися колёсами антидепрессантов, в тот момент в глазах что-то блеснуло, одним точным взмахом руки он смел их, да так, что кружка угодила в стенку, и её тонкое стекло разлетелось на множество мелких осколков. Затем в ход пошли подушки, простынь, одеяло, собственный бумажник. Йост с силой пнул даже обитый стул, параллельно с этим бесцельно крича. Всё, что можно было, в итоге оказалось на полу под и на подоконнике у шкафа, но это не доставляло нужного удовлетворения, а затем взгляд пал на чудной светильник, находящийся на тумбе с другой стороны кровати... *** Рывком открыв входную дверь, так что та влетела ручкой в стену, Томас быстрым направился в сторону номера Кляйна, мысленно надеясь, что весь тот грохот, что он сейчас слышит, доносится от соседей и сам Томми просто ошибся. В голове крутились сотни мыслей по поводу случившегося, и одна пугала больше другой, ведь Йост в глазах Томми был таким истощённым и даже беспомощным, как бы это смешно ни звучало, конечно, вспоминая эту тушу ростом под сто девяносто. Мысли от тревоги и адреналина слипались в кучу, не в состоянии выдавить что-то разумное или хотя бы относительно осмысленное, но всё-таки выделялись, выделилось два нервных кома предположений, причем ни один из которых Томми отмести не мог, ведь каждый из них так или иначе имел право на существование. Первое предположение заключалось в том, что Йост, будучи настолько изнеможденным, потянулся за стаканом воды и что-то уронил, но тогда откуда крики? «Может, у него паничка случилась...» — подумал Томми, сглотнув скопившуюся во рту слюну. Да, это действительно было разумнее другой мысли о том, что к Кляйну кто-то ворвался, хотя и это было в целом возможным вариантом исхода событий, ведь они ехали в такси через весь город, бывают же ну уж слишком одержимые фанаты, но в таком случае что делать самому Томасу? В полицию звонить сейчас будет глупо, если там никого не окажется, ещё и штраф влепят за ложный вызов. Пройдя пару широких шагов до двери номера Йоста, Томми в очередной раз убедился в том, что их общее решение выбрать номера друг рядом с другом было не просто хорошим, а просто отличным, по крайней мере, это подарило возможность вбежать в помещение, двигаясь в сторону шума. Дверь в спальню была приоткрыта, оттуда под светом заходящего солнца виднелась тень мотающего круги по комнате Йоста, который без конца бубнил что-то на своём языке, периодически вскрикивая, как понял для себя Томас, разного рода мат. — Эй, Йост? — осторожно позвал его Томми, проходя в комнату. Кляйн в тот же миг вздрогнул и, подскочив, обернулся, врезаясь копчиком в батарею, от чего кожа под его левым глазом немного дрогнула, но само лицо тем не менее было полностью обездвижено шоком и испугом, брови свелись к переносице, а глаза были широко раскрыты, так что над радужкой был виден белок, лоб же только слегка поморщился, при всем при этом Йост, сжав сильно обеими руками для чего-то держал белую простынь. Выглядел он как живая статуя, казалось, даже задержал дыхание, увидев перед собой Томаса, которому также стало не по себе при виде такого Кляйна, что в какой-то момент сильнее вжался в подоконник над холодной батареей. — Йост... Твою же... — Том не смог закончить мысль сразу, осматривая взглядом разруху в комнате, и, как ни странно, его взгляд зацепился именно за стекло разбитого светильника на голом матрасе. — Что... Что случилось? — Ты... — шёпотом на выдохе произнёс Йост. Он тут же часто заморгал, отворачиваясь от Томми в сторону окна, перемявшись с ноги на ногу, сильнее стискивая простынь в своих ладонях, после чего Йост сгорбился, начав часто дышать. — Пошёл... — хрипло своим сорванным голосом произнес Кляйн, сглатывая и начиная по новой. — Пошёл нахер! Нахер! Проваливай! — он не оборачивался, только сильно дёрнулся, ударяясь одной рукой о подоконник, от чего тихо зашипел, прежде чем активно продолжить. — Ga weg, ik wil je niet zien! Томми был в полном замешательстве от такой реакции на свою персону со стороны Йоста, он хлопал глазами, мысленно не находя нужных слов, в голове было будто пусто, он не понимал, почему Кляйн его, кажется, боится, почему гонит, почему на его лице куча красных полос, кажется, от ногтей, да в конце концов, почему в спальне такой разгром. — Йост... Я не понимаю, — мотнул головой Томми, делая шаг вперёд. — Объясни нормально, что случилось? Ты меня пугаешь... В ответ тишина. Йост лишь одним движением полностью накрыл себя простынью и, согнувшись, молча положил свою голову на подоконник. Тогда Томас, потупив ещё пару секунд при виде этого разгрома и попытках хоть что-то осмыслить, он, сжав жутко вспотевшие руки в кулаки, осторожно двинулся вперёд, переступая через подушки, некоторые осколки и прочие вещи, но не успел он даже приблизиться к Йосту, как тот резко обернулся на него, заставляя передёрнуться от испуга. — Het is allemaal jouw schuld, ik voel me rot door jou, het is hier een puinhoop door jou, ik heb de lamp kapotgemaakt door jou, door jou! Het is allemaal jouw schuld! — на одном дыхании выпалил Кляйн. Его густые брови были нахмурены, а рот слегка приоткрыт. Йост всё также часто дышал, не стягивая с себя простынь, и от его вида становилось не по себе. Том отступил назад, искренне опасаясь состояния друга. — Йост... — бесцельно выставив руки на уровне плечей, Томми сам уже не зная зачем произнёс имя Кляйна. Он не понимал ни единого слова, сказанного Йостом, он не понимал ни его поведение, ни происходящего, и Тома это пугало с корнями, закрепляя мысль о возможной зависимости Кляйна. Томас опять же не был экспертом в наркотиках и тому подобном, но никак иначе, такое поведение в тот момент он объяснить себе не мог, да и пытаться времени не было. За его шею обеими руками схватился страх и за себя, и за самого Йоста. За себя, потому что Кляйн был сам по себе достаточно крепкого телосложения, да и выше Томаса, хоть и на пару сантиметров, а за Йоста, потому что уже он сам мог сделать что-то с собой в потоке своего невминоза, а мысль о наркотиках открывала пути к ещё более худшим вариантам исхода событий. — Ik haat je, ik haat je. Ik haat je, ik haat je... — запустив пальцы в волосы, Йост начал их тянуть до конца, уже шёпотом, едва слышно повторяя «Ik haat». Затем Йост медленно спустился на пол, пряча лицо в коленях и по-прежнему держа ладони на голове. Томми же не знал, что делать. С одной стороны, он боялся, что Йост навредит ему и заодно себе, а с другой — нельзя всё вот так просто оставить. Он не может сейчас просто уйти или пихнуть Кляйна, сказав, что «ну че ты паришься, всё ж нормально». — Йост, — на этот раз твёрдо начал Томми. — Просто выслушай меня и ответь. — Томас глубоко вздохнул через нос, затем решительно подошёл к Кляйну, присаживаясь рядом, но не касаясь даже плечом. — Ты это из-за случившегося на съёмках? Только честно, прошу тебя. Секунда тишины, и Йост издал звук, неприятно похожий на скулёж во время рыданий. Он громко шмыгнул, а затем послышался короткий судорожный вдох, за которым последовала небольшая задержка, чтобы в конце концов Кляйн издал сломанный выдох. Сложив брови домиком, Томми боялся прикоснуться к мелко дрожащему Йосту. Стало ясно, что он плачет, но как-то легче от этого осознания вовсе не стало. Напротив же, Томас чувствовал за собой ещё большее чувство долга. — Ik... ik... mij... jij en dit alles, — с икотой выдавил из себя Йост. — Йост... Я не понимаю... — поджав губы, напомнил ему Томми. После этого Кляйн вновь затих, заставляя Томми посчитать, что своей пусть и необходимой для них просьбой он всё испортил. Но Йост осторожно поднял на него взгляд заплаканных глаз с еле заметно покрасневшими от слёз белками, тут же начав стыдливо смотреть в пол. — А ну да... — фыркнул Йост, глянув краем глаза на Томми. — Ну так... — пытался подступиться Томас, улыбаясь кончиками губ, чтобы хоть как-то разбавить обстановку. — Нет, Том... — покачал головой Кляйн. — Случившийся на съёмках тут почти ни при чём... Это всё ты, ты и твои блядские обвинения! После сказанных слов у Томми аж дыхание перехватило. Он, не моргая, застыл в одной позе, пытаясь осмыслить сказанное Йостом «обвинения». «Какие, нахуй, обвинения?...» — задался вопросом Том, бегая взглядом по широкой фигуре напротив. Это всё свалилось на него так неожиданно, что он уже толком-то и не знал, в чём он там обвинил Йоста, по его мнению, а обвинял ли действительно? Или тот себе что-то надумал? — Какие, обвинения?... — тихо спросил Томми. — Томми, я наркоман! — с тяжёлой отдышкой выкрикнул Йост. — Ты мне сказал, что я наркоман!... Je hebt me dit verteld! На последнем слове голос Йоста вновь дрогнул, готовясь вот-вот сорваться на рыдания. — Нет, стоп, Йост! — находясь во всё том же замешательстве, Томми начал обильно жестикулировать. — Погоди, погоди, ты серьёзно?... Это были же даже не обвинения, я... Я просто спросил, — Томми на секунду замолчал, хлопая глазами. — Йост, это бред, ты же это понимаешь, да? — Ja, ja, ja! — немного взвизгливо повторял Йост. — Ну тогда... Почему ты?... Ну... — мялся Томми, понятия не имею, как задать этот вопрос аккуратно. — Да я не знаю! — неожиданно дернул руками Йост, заставляя Томаса испуганно отодвинуться. — Ik weet het niet, en dat is alles! — Ну тогда почему ты... Ну говоришь, что я тебя в чем-то там обвинил? — после выкрика Кляйна в голове Томми засело вполне логичное желание хотя бы положить тому руку на плечо, не более, но был вполне закономерный страх, страх навредить даже таким мелким совсем невинным жестом. — Я не знаю! — вновь начал дергать руками во все стороны Йост. — Не знаю, понимаешь?! Это всё вообще не из-за этого... Ну то есть... Из-за этого... А! — Йост, объясни спокойней... Пожалуйста. И по ходу всего диалога складывалось и закреплялось ощущение того, что они просто не слышат друг друга абсолютно. От этого Тому становилось напряжней, ситуация не была, но, как бы это странно ни казалось, постепенно начала казаться безвыходной. С одной стороны, вот сейчас они поговорят, и всё решится, но грудь сдавливала жуткая тревога от происходящего, готовясь вот-вот проломить рёбра. — Просто опять эти сны, эти воспоминания — это всё! — движения Йоста стали ещё более хаотичными и резкими, да настолько, что Томас даже немного пригнулся, несмотря на то, что и так находится на достаточном расстоянии от Кляйна. — Томми, я устал! Ещё ты со своей этой хернёй! Почему меня просто не оставить в покое!? Ты видел, что мне плохо! — Ну я же должен был хотя бы спросить... — обводя Йоста взглядом, вполголоса произнёс Томми. — Я... я так устал, — качая головой, констатировал Йост, в этот момент Томми зацепился взглядом за то, как часто дышит Кляйн, даже, казалось, слишком часто, буквально глотая воздух, так что плечи задирались к ушам на вид даже без выдохов. — Томми, мне это всё так надоело... Мне надоели эти сны, воспоминания, мне надоели концерты, мне надоел ты, — Йост тихо всхлипнул, отворачиваясь к стене. — Zo simpel, dat het bijna waanzinnig is... Больше не зная, что сказать, Томас кратко кивнул, не собираясь уходить в ожидании дальнейших действий Кляйна. Он в любом случае не мог уйти, как бы друг его в тот момент ни презирал, он не имел права его оставить в таком положении, да и с уборкой позже стоило бы обязательно помочь. Неожиданно для Томми Йост как-то неестественно уронил свою голову себе на колени, почти как мешок, продолжая глотать ртом воздух, а пальцы, жутко подрагивая, свелись в кулак. — Эй... Йост...— кончиками пальцев совсем невесомо дотронулся до плеча друга Том. — Ты в порядке? — А?... — хрипло отозвался Йост, после чего его тело даже в сидячем положении немного пошатнулось, теряя равновесие и мягко заваливаясь на бок, не давая Томми и малейшей возможности успеть испугаться.