Алый закат на Тихом Дону

      Рассвет того дня не был похож на обычное утро. Солнце всходило медленно, словно нехотя, окрашивая туман над Доном в тревожный, мутный цвет разбавленного вина. Еще не пропели третьи петухи, а хутор уже гудел. Это был не бодрый шум трудового дня, а низкий, утробный ропот, перемежаемый далекими вскриками и лаем встревоженных псов.       Я не спала. Сидела на краю кровати, сжимая в кулаке серебряный крестик Григория. Металл согрелся от моей ладони, став почти живым.        В коридоре послышался тяжелый шаг. Ключ в замке повернулся со скрежетом, который отозвался болью в моих висках. Дверь открылась, и на пороге возник Степан. Он был уже полностью одет: в парадном казачьем мундире, подтянутый, строгий. В руках он держал фуражку. Его лицо казалось серым в предрассветных сумерках, а глаза смотрели на меня без злобы, но с глубокой, затаенной печалью. — Вставай, Люся, — тихо сказал он. — Собирайся. Мобилизация.       Я поднялась, стараясь скрыть дрожь в коленях.  — И ты… ты тоже уходишь, Степа?       Он коротко кивнул. — Нас, запасных, в первую голову кличут. Сейчас на майдан пойдем, к правлению. Аксинья уже завтрак собрала. Поешь в последний раз… вместе-то.       Мы вышли в горницу. Там пахло свежеиспеченными лепешками и жареным салом, но еда не лезла в горло. Аксинья стояла у окна, замершая, как каменное изваяние. На её плечи был накинут легкий платок, руки судорожно сжимали край передника. Она не плакала, но в её глазах застыл такой ужас, который бывает только у людей, знающих: то, что уходит сегодня, не вернется никогда.       Степан сел за стол, перекрестился на иконы и начал есть — быстро, сосредоточенно, будто выполнял тяжелую механическую работу. — Ты, Людмила, — заговорил он, не поднимая глаз, — остаешься за старшую. Ключи от амбара у Аксиньи, но ты приглядывай. Ежели что — к деду Пантелею не ходи, нечего у мелеховских порогов обтираться. Иди к Аникушке, он мужик справный, поможет, ежели крыша потечет или кобыла занедужит.       Я молча кивнула, глядя в свою тарелку. «К деду Пантелею не ходи…» — эти слова ударили меня наотмашь. Степан уходил на войну, но его ревность и забота оставались здесь, как невидимые стены.

***

      Когда мы вышли на майдан, сердце моё сжалось. Весь хутор был здесь. Сотни людей, кони, арбы, сундуки с казенным имуществом. Воздух был пропитан запахом дегтя, конской мочи и пыли. И над всем этим стоял плач. Женщины выли — не плакали, а именно выли, по-старинному, причитая над своими мужьями и сыновьями, как над покойниками.       Я увидела мелеховскую семью издалека. Ильинична, мать Григория, висела на шее у Петра, старшего сына. Наталья, невеста Григория, о которой я столько читала, стояла чуть поодаль — тонкая, надломленная, с лицом белым, как мел. Она смотрела на Мелехова с такой немой преданностью, что мне стало не по себе. Сердце пропустило удар и забилось с новой, бешеной силой. Стало стыдно перед ней, но и со своими чувствами к Грише я ничего не могла сделать.       Григорий стоял у своего гнедого коня, проверяя подпругу. Он был в полной форме, с шашкой на боку. Он казался старше, суровее. Он перехватил мой взгляд через головы людей — всего на мгновение. Его губы дрогнули, но он тут же отвернулся, натягивая поводья. — Смирно! — раздался зычный голос станичного атамана.       Толпа всколыхнулась. Началось прощание.        Степан повернулся ко мне. Он положил свои тяжелые ладони мне на плечи и долго смотрел в глаза. — Прощай, сестренка. Ежели обидел когда — не поминай лихом. Вся душа у меня за тебя болит. Ты… ты пиши мне. Хоть пару строк. Чтобы я знал, что ты дома, что ты… чистая.       Он прижал меня к своей груди, и я почувствовала жесткое сукно его мундира и запах металла. В этот миг я поняла, что несмотря на его жестокость к Аксинье, для меня он был единственной опорой в этом пугающем прошлом. — Возвращайся, Степа, — прошептала я в его плечо. — Пожалуйста, возвращайся.       Он отстранился, коротко кивнул Аксинье, бросил — холодный, чужой взгляд — и легко вскочил в седло.       Команда «По коням!» разорвала утро. Сотня тронулась. Пыль поднялась столбом, скрывая лица. Я стояла в толпе, прижав руку к груди, где под рубахой лежал крестик Григория.        Мимо проезжали Мелеховы. Григорий ехал последним в ряду. Проезжая мимо меня, он вдруг придержал коня, заставив его подняться на дыбы. Это был секундный жест удали, вызов всему миру и знак мне одной. Он сорвал с куста придорожную ветку полыни, незаметно бросил её к моим ногам и, пришпорив коня, умчался вдогонку за отрядом.       Я наклонилась и подняла серую, пыльную веточку. Она пахла горечью и свободой. — Ушли… — выдохнула рядом Аксинья. Она опустилась на колени прямо в дорожную пыль и закрыла лицо руками. — Все ушли, Люська. Теперь мы одни.       Я смотрела вслед уходящей пыли, за которой скрывались двое мужчин, ставших моей судьбой. Один любил меня до безумия, оберегая от жизни, другой — любил, открывая мне бездну. Война началась. И я знала, что Дон больше никогда не будет тихим.