Алый закат на Тихом Дону

      Я вбежала в горницу, пряча записку в глубокий карман юбки. Сердце колотилось так, что удары отдавались в зубах. Аксинья уже вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Она пристально посмотрела на меня — раскрасневшуюся, с растрепанными волосами и шальными глазами. — Кто там был, Люся? С кем шепталась? — в её голосе прорезалась подозрительность. Без Степана она остро чувствовала ответственность за меня, а может, просто ревность к чужим тайнам жгла ей душу. — Прохожий, Ксюша. Пути спрашивал на Гетманский шлях, — соврала я, стараясь не отводить взгляда. — Видать, из раненых, домой пробирается. Аксинья вздохнула, её лицо смягчилось. — Много их теперь таких… калек-то. Иди спать, Люда. Утро вечера мудренее, завтра подсолнухи бить начнем.       Я кивнула и шмыгнула в свою комнату. Заперев дверь на щеколду, я зажгла огарок свечи. Руки дрожали, когда я разворачивала грязный, пахнущий йодом и кислым шинельным сукном клочок бумаги.       Записка была написана не почерком Григория — видать, сам он писать не мог, просил грамотного соседа по палате. Карандашные буквы прыгали и косились. «Люся. Пишу тебе из лазарета, что в Каменец-Подольске. Рана не тяжелая, в плечо, скоро опять в строй. А только душа моя в Татарском осталась. Крест твой серебряный у сердца ношу, он меня от смерти загородил, когда мы под Томашовом в атаку шли. Ночью в бреду тебя звал, товарищи смеялись, а мне не соромно. Степана твоего в нашей бригаде видал — живой он, только злой как пес, ни с кем не знается. Ты за меня молись, синеглазка. Я вернусь. Пущай не скоро, а вернусь. Не забывай про полынь».       Я опустила листок. Слезы жгли глаза, но я не позволяла им упасть. Григорий видел Степана. Они были там, в одном пекле, разделенные всего лишь верстами фронтовых дорог. И оба — каждый по-своему — думали об этом маленьком клочке земли на берегу Дона.       Я легла в постель, но сон не шел. Я представляла себе лазарет: беленые стены, запах гноя и карболки, стоны раненых. И среди них — он, с его диким взглядом и горячим сердцем. В моем мире всё было так просто: антибиотики, стерильность, связь по телефону. Здесь же расстояние измерялось неделями пути, а жизнь зависела от того, куда ударит крохотный кусочек свинца.

***

      На следующее утро работа не клеилась. Мы с Аксиньей стояли в огороде, сбивая тяжелые, полные семечек головы подсолнухов. Золотистая пыльца осела на платках, на ресницах, забивалась в нос. — О чем думаешь, девка? — Аксинья подтолкнула меня локтем. — Второй раз мимо мешка сыплешь. Неужто тот прохожий тебе что-то недоброе сказал?       Я поняла, что скрывать от Аксиньи письмо — значит окончательно возвести между нами стену. Она единственная, кто мог меня понять. — Письмо мне передали, Ксюша. От Григория. В лазарете он лежит, раненый.       Аксинья замерла. Огромная шляпка подсолнуха выпала из её рук. Она медленно выпрямилась, и я увидела, как её лицо преобразилось. На нем не было страха или ревности — только бесконечная, щемящая нежность. — Раненый… — прошептала она. — Господи, заступись… Тяжело ли? — Пишет, что скоро в строй. И Степана видел. Живой Степан.       Аксинья вдруг закрыла лицо руками и всхлипнула. Один раз, коротко, надрывно. — И за того болит, и за этого… Что ж это за кара такая на наш дом? Два мужика, как два волка, вцепились в нас, и никак им воли не дать.       Она подошла ко мне и крепко взяла за плечи. Её глаза, черные и влажные, смотрели с пугающей серьезностью. — Ты, Люся, письмо это сожги. Слышишь? Сейчас же сожги. Ежели кто прознает, что тебе Мелехов из лазарета пишет — хутор тебя сожрет. Тебя не Степан — тебя бабы татарские камнями закидают. Ты сестра Астахова, ты должна быть как кремень. — Я сожгу, Ксюша. Я уже всё запомнила.       Мы стояли посреди золотого поля, две женщины, связанные одной тайной и одним горем. И в этот миг я поняла, что моя современная мораль здесь не работает. Я не могла «просто уйти» или «выбрать себя». Я была частью этой земли, этого казачьего уклада, где любовь была не правом, а испытанием, часто смертельным.       Вечером, когда мы разож гли печь, я бросила треугольник бумаги в огонь. Я смотрела, как пламя пожирает карандашные строчки, превращая признания Григория в серый пепел.       «Я вернусь», — пульсировало у меня в голове.       А ночью мне приснился Дон. Но вода в нем была не синяя и не мутная, а черная, как смола. И Григорий со Степаном стояли на разных берегах, а я пыталась навести между ними мост из сухой полыни. Мост ломался, крошился, и я падала вниз, в ледяную бездну истории, из которой не было возврата.       Проснулась я от собственного крика. За окном выла осенняя буря, срывая последние листья с яблонь, а в горнице было холодно и пахло дымом. Война продолжалась, и это был только её первый, самый легкий год.