Пески Дюны

      Мысли       Я вышел из катакомб под конвоем. Вокруг фигуры в защитных костюмах: радиация Салусы Секундус по-прежнему смертоносна для обычных людей. А я свой давно снял. Теперь она мне не страшна — стала чем-то вроде второй кожи, привычной и незаметной.       Меня хотели превратить в усовершенствованного сардаукара — безупречную машину войны. Но вместо этого Тлейлаксу создали… существо. Не человека, но и не идеального солдата: нечто сломанное и собранное заново.       По плану Тлейлаксу моё самосознание должны были стереть без остатка — ведь именно в этом и заключалась суть их «совершенства». Но барон вмешался. «Оставьте ему разум, — приказал он. — Это самое ценное». И теперь я не знаю, проклинать его за это или благодарить. Потому что мысли, роящиеся в голове, не дают ни сна, ни покоя — они жалят, как раскалённые иглы, и нет от них спасения.       Мин Юнги не доверял мне — в его взгляде всегда читалась настороженность, словно он каждую секунду прикидывал, в какой миг я оберну свою силу против него. И всё же он взял меня к себе. Я теперь как безродный пёс — служу тому, кто кинет кость. Только мне не нужна кость. Мне нужна цель — такая, что сможет заглушить этот бесконечный гул в голове. Без неё всё остальное — просто существование, лишённое всякого смысла.       Узник       На крейсере меня взяли под стражу и препроводили в тесную каюту. Выйти без дозволения невозможно, да и не у кого просить его — я словно выпал из всех цепей командования, стал тенью, для которой не нашлось места в строю.       Мин Юнги более не переступал порога моей темницы. Лишь Ким Намджун являлся изо дня в день, и каждый его приход был похож на предыдущий — долгие, тягучие беседы, в которых он искал хоть трещину в моих словах. Но он не Провидец: ему не дано видеть истину сквозь завесу речи. Да и искать было нечего. Даже ведьмы Бене Гессерит, будь они здесь, не уловили бы лжи — потому что лжи не было. Не осталось и правды. Я стал пустой оболочкой: от Чон Хосока ничего не осталось, лишь тело, по привычке отзывающееся на это имя.       Когда Намджун отчаялся поймать меня на противоречии, он пустил в ход техники ментата — холодные, отточенные приёмы, способные вывернуть сознание наизнанку. Но и они оказались тщетны. Всё, что я знал, давно обратилось в пепел, а Мин Юнги развеял даже этот пепел по ветру — так, что не сыскать ни крупицы.       Проверка       Не знаю, сколько минуло времени — неделя, месяц, а может, и целый год. Время в заточении теряло всякий смысл, растворяясь в одинаковой череде дней. Но однажды двери открылись, и мне дозволили свободно перемещаться по кораблю.       По старой привычке я первым делом направился в трюм, где располагался тренировочный зал. Всё, что у меня осталось от прежней жизни, — это умение драться, чувствовать вес оружия в руке. Без этого я был бы ничем.       Обойдя зал, я скользнул взглядом по тренажёрам, потом приступил к лёгкой разминке, постепенно наращивая темп. День за днём я приходил сюда, отрабатывал связки ударов, доводил рефлексы до автоматизма, а затем тем же маршрутом возвращался в свою каюту. Если за мной и следили, то мои будни наверняка казались невыносимо скучными.       Спустя какое‑то время ко мне вновь явился Ким Намджун. В его взгляде читалась всё та же настороженность, но теперь в ней прибавилось усталости.       — Ты должен пройти медосмотр, — коротко бросил он.       Я не стал спорить и подчинился.       В медотсеке у меня взяли бесчисленное количество анализов: кровь, ткани, образцы микрофлоры, сканировали каждый сантиметр тела. Среди медперсонала были только врачи Сукк, ни одной ведьмы Бене Гессерит. Я бы почувствовал их сразу: по особому запаху, едва уловимому, словно тонкая нота, и по тем странным импульсам, которые их мозг посылал в пространство, как тихий шёпот, недоступный обычным людям. Врачи работали молча. А я стоял неподвижно, позволяя им делать своё дело, и думал о том, что, возможно, они ищут во мне не болезни, а оружие то, что Тлейлаксу встроили в мою плоть и кровь.       Запах       Не может быть! Здесь одна из ведьм. Осознание настигло меня по дороге на очередной медосмотр — тонкий шлейф специи. Я мысленно разобрал его на атомы и среди нот аромата уловил кое‑что знакомое: запах Пак Чимина. Я помнил его до мельчайших оттенков, так же, как когда‑то по нему вычислил его на Старой Земле.       Я не подал виду, что что‑то заметил, и решил сперва убедиться сам. Выйдя из каюты, я глубоко вдохнул и погрузился в себя, выискивая нить атомов, оставленных ведьмой. Долго плутал по коридорам корабля, следуя за едва уловимым следом, пока он не привёл меня в трюм.       Прячась в тени, никем не замеченный, я пробрался глубже. Из темноты доносились приглушённые голоса. Ещё один вдох, и я уловил сразу три запаха: Пак Чимина, ведьмы… и секса.       Словно змея, я бесшумно скользнул вперёд, обходя препятствия. И наконец увидел: ведьма, восседая на бёдрах наёмника, плавно раскачивалась в ритме, который не нуждался в словах.       Древний инстинкт       Голова Пак Чимина была закинута назад, он изгибался дугой от наслаждения и крепко держался за бёдра ведьмы. Теперь я смог разглядеть её как следует: на лбу виднелся знак школы Сукк — вот почему никто не разглядел её истинной природы.       Женщина издала гортанный стон и ускорила движения. Тут же всё встало на свои места: она пыталась запечатлеться с Чимином, сделать его послушной марионеткой. Ещё один глубокий вдох — и я понял окончательно: она уже понесла от него. В её чреве зреет зародыш. Проклятые манипуляторши…       Я издал оглушительный звук — его вибрации били прямо по мозгу; лишь тренированный разум способен ему противостоять. Всю мощь я направил на ведьму. Она была полностью поглощена ритуалом запечатления и не ждала удара — тело обмякло, и она рухнула без сознания.       Взгляд Чимина всё ещё был затуманен похотью, но спустя мгновение пелена спала. Он огляделся, вскочил на ноги — полураздетый, растерянный, но мгновенно собранный. Наши глаза встретились, и мы поняли друг друга без слов. То, что Тлейлаксу заложили в наши тела, вдруг шевельнулось внутри — как древний инстинкт, пробудившийся от общего сигнала.       Разговор       Ведьму поместили под строгую охрану. Я доложил обо всём Ким Намджуну, а затем повторил рассказ Пак Чимину и Мин Юнги — без прикрас, ничего не утаивая.       — Чёрт, даже потрахаться нельзя, чтобы не вляпаться в какой‑нибудь заговор, — выругался Чимин, проводя ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с себя остатки неловкости.       — Ты всегда был неразборчив в связях, может, хоть это тебя чему‑то научит, — сухо отозвался Юнги, скрестив руки на груди.       — Мой герцог, когда ты в последний раз с кем‑то спал? Наверное, уже девственником стал, — ухмыльнулся наёмник, не сводя с него дерзкого взгляда.       Мин Юнги лишь фыркнул в ответ, не удостоив его ни словом.       — Значит, ты можешь распознавать запахи на молекулярном уровне? — перевёл он тему, обращаясь ко мне.       — Да, — кивнул я. — Если остался хоть один атом, я найду его обладателя. Это то, что Тлейлаксу встроили в меня.       Чимин вдруг резко повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что‑то странное.       — Ты… возбудился, когда увидел меня с сестрой ордена? — неожиданно спросил он.       Мы с Юнги замерли, уставившись на него в полном недоумении.       — Хочу знать, что ждёт меня в будущем, — пожал плечами Чимин, будто это всё объясняло. — Судя по твоему виду, Хосок, тебя даже собственная правая рука уже не интересует.       — Идиот, — снова буркнул Юнги, качая головой, но в этом ругательстве уже не было настоящей злости — скорее усталое смирение с тем, что с этим наёмником всегда будет так.       Другая память       Я зашёл в камеру к ведьме. Она тут же подскочила, в глазах — чистый страх, смешанный с яростью.       — Кто ты такой? — бросила она, подмешивая в голос тонкие, едва уловимые нотки Голоса — попытка взять верх, заставить подчиниться.       — Даже не пытайся использовать на мне Голос, — холодно усмехнулся я. — Это не сработает.       Она стиснула кулаки, и в следующий миг обрушила на меня всю мощь своего дара — голос стал стальным, властным, будто сам воздух сгустился и давил на виски, приказывая упасть на колени.       Ни один волосок на моём теле не дрогнул. Я оглушительно рассмеялся, звук ударил по стенам камеры, как раскат грома. В одно мгновение я оказался рядом и сжал её горло. Она захрипела, ногти царапнули воздух, пытаясь дотянуться до меня.       — Я знаю, что пытки над такими, как ты, бесполезны, — прошептал я ей прямо в лицо. — Но я придумал кое‑что другое.       Резким движением я соединил наши лбы. Телепатическая связь вспыхнула мгновенно — острая, обжигающая, как разряд тока. На меня обрушилась лавина чужой памяти: голоса сестёр ордена, их мысли, их голод, их вековая жажда власти — они накинулись на моё сознание, как стая голодных зверей, требуя внимания, требуя подчинения.       Я стиснул зубы, усилием воли отбрасывая эти голоса прочь, отгоняя их, словно ядовитый туман. Они вопили, цеплялись, пытались затянуть меня в свою бездну, но я шёл вперёд — прямо к её личной памяти, к тем секретам, что она прятала даже от своих сестёр.       — Что ты делаешь?! — хрипела она, глаза расширились от ужаса, когда она поняла, что я не просто ломаю её волю, я забираю её прошлое.       Я не отвечал. Сквозь боль, сквозь чужие шёпоты, сквозь её отчаянные попытки закрыться, я шагал по коридорам её разума, срывая одну дверь за другой, пока не добрался до того, что мне было нужно.