𝐨𝐧 𝐭𝐡𝐞 𝐞𝐯𝐞 𝐨𝐟 𝐲𝐨𝐮𝐫 𝐜𝐨𝐧𝐟𝐞𝐬𝐬𝐢𝐨𝐧 (𝐈 𝐥𝐨𝐯𝐞 𝐲𝐨𝐮 𝐬𝐨 𝐝𝐚𝐦𝐧 𝐦𝐮𝐜𝐡) ★

★

      Это было ужасно. Так решил Ген, смотря на сложившуюся ситуацию. Вот он одобряет стажера, а в понедельник этот пока зеленый новичок начинает клеиться к Соширо. Его Соширо. А что же делает этот придурок с лисьими глазами? Правильно! Ничего он не делает. Только скучающе смотрит, как его седьмой раз подряд спрашивают про семью, хобби, любимый фильм, животных, бога, книги, детство, друзей, снова семью и по кругу. Как на него смотрят словно на сексуальный объект, а он и в ус не дует. Да, ведет себя крайне сдержано. Отвечать не стремится, только это радует Наруми. Но и то, не шибко это сглаживает ситуацию, тем более не успокаивает кого-то вроде Гена.       Вот спасибо, решил не отвечать на флирт паренька со спорным прошлым. Услужил, ничего не скажешь! Огромное тебе, Соширо, спасибо! Вот это достижение, радоваться, что понравившийся парень не согласился выпить в компании малознакомого человека, к тому же стажера. Конечно, так себе был отказ. У меня планы, которые сместить не получается. Тем более сейчас хакатон. То есть так бы Хошина был не прочь провести время с этим типом?       — Стажеры часто выбирают себе кумиров и ходят за ними по пятам. Не придумывайте, Наруми-сан, — цедит ему на ухо Хошина после предъявы. Его буквально приперли к стене около кулера. Это раздражало, ведь ни капли в этом страсти не было. Это было словно угроза: полезешь ко мне в очередной раз с этой темой — пожалеешь.       В его взгляде ни капли понимания, ни толики сочувствия. Словно то, что к нему клеится какой-то малолетка приятнее, чем все, что между ними уже было и могло быть в скором времени, если бы вместо разговорчиков со стажёром Соширо хотя бы согласился на совместный ланч вместе с ним.       Мечты, потому что его не выберут!       Обещания, соглашения, спор. Да, он будет с ним, если получится доказать, что этот мудак хоть что-то чувствует. На деле же Ген снова носится за тем, кому не всрался даже.       Он думает, что нравится парню. Если бы не любил, он бы сразу его послал. Но, дело в другом, малолетку он до сих пор не послал. Послал он в лифте Наруми. Да нет, бред. Будто Ген может быть хуже какого-то сомнительного типа…       Но, конечно же, это ложь! Ложь ведь? А если нет? Если он сам придумал себе какую-то взаимность? Ведь Хошина не показывал, что он очень уж “за” все это. Хотя против тоже не был. Сам целовался в пятницу, разве нет? Или это был импульс. Может и так.       Ген помнил до сих пор, как опирался на него Хошина после того, как отметил с подругами в клубе свой день рождения. Может он был просто настолько пьян, что было уже все равно, кто рядом? Ген, торчок или кто-нибудь ещё. В пьяном бреду он и в четверг повис на нем, требуя притвориться парнем. Притвориться. Может и то, что было в пятницу было не более чем притворство? Да, ты ничего такой. Такой же, как и все. Значит дефолтный.       Интересно, а с любым он также делил одну бутылку минералки и одну сигарету? Ведь в памяти именно те полчаса у подъезда были чем-то очень интимным. Это было даже интимные секса, как он обхватывал губами фильтр, затягиваясь несколько секунд. Специально медленно, чувствуя горечь неизвестных сигарет с персиком. От персика там было только название и чёртовы губы Соширо, которые также обхватывали сигарету на месте, где затяжкой ранее был его рот. Как они по очереди курили сигареты, стоя около подъезда он будет вспоминать ещё долго.       Соширо сам позвал его к себе, но теперь Наруми не видел в невменяемом состоянии парня хотя бы намек на осознанность. Тогда, после корпоратива, Хошина еще мог что-то соображать. Но после клуба Ген мог позволить только довести его до квартиры и на прощание крепко обнять. Так, как хотел сделать это на прощание на офисной парковке. Хошина стоял, даже дыхание не слышно было. Притаился, плут.       Его руки легли на лопатки, проникнув под распахнутую куртку. Он сжал рубашку, зарывшись носом в его шею. Дыхание щекотало скулу, волосы лезли в лицо, а они стояли перед открытой дверью на лестничной площадке, что пропахла кошачьей мочей, куревом и чем-то кислым. Благо Хошина в разы вкуснее. Да, нотки перегара, но как ему подходили эти лавандовые духи. Как хорошо под руками ощущалась его талия. Как приятно прижималась медленно вздымающаяся грудь к его. Он даже его частое сердцебиение чувствовал.

Он такой с каждым?

Может он только с ним такой?

      Ну да, он хотел бы этого. Только вот особенным он никогда, ни для кого не был. Тем более для кого-то с фамилией Хошина.       На следующий день, вечером, ему пришло сообщение с благодарностью и, в общем-то, это все, что между ними было. Объятия после попойки, курение сигареты на парковке за второсортным клубом, легкий петтинг в кабинете Гена и секс после корпоратива. Отлично, вот это набор, чтобы через месяц ему отсалютовали и послали на три всем известные буквы, вместо ответа “да” на предложение быть его парнем.       Ничего из этого не предвещало хорошего продолжения. Это не было похоже на развитие хороших отношений в принципе. По большей части это были задатки перед тем, как они станут сексуальными партнерами. Хороший секс, а после даже не здороваться, чтобы случайно не копошиться в общем грязном белье. Просто расслабиться. Не забивать голову херней. Так всегда было. Он хорошо трахается и вкусно готовит омлет. Отношения? С кем? С Наруми? Себя слышишь? Конечно, нет. Он же… сам понимаешь.       О нем никогда не думали, как о парне, которого любят. Он был тем самым второсортным. Запасной вариант, когда хотелось секса, а с партнёром в ссоре. Хошина сказал, что для Гена он — одноразка на ночь. Почему-то именно для парня он таковым стал. С ним можно обняться, пососаться в кабинете, заняться сексом — не любовью. Потому что всерьез никто не думал, что детдомовский сирота способен состоять в здоровых отношениях. Потому что для них он был второсортным. Сорняк в серой массе.       Он хотел бы быть кем-то важным для кого-то, кто важен ему. Хотел понять, что значит быть на первом месте. Поэтому он не мог смотреть, как какой-то стажер спокойно говорит с тем, кто на него смотрит с отвращением. Поэтому внутри него все начинает гнить и вянуть, когда Хошина кого-то хлопает по плечу, приобретает, трогает в конце концов, а после любого касания с ним корчит такую гримасу, словно его тошнит. Поэтому он хочет втащить тем, кто смотрит не так на Соширо, ведь они могут, а ему тут же посылают взгляд, в котором только раздражение и тихая ярость. Им — можно. Тебе — нет.

Ревность.

      Он ревнует. Никогда так сильно это чувство в нем не горело, как сейчас. И ему ни капли не стыдно, хоть сам ревность презирает.       Наруми не хотел быть одноразкой. Он готов был разобраться в грязном белье. Всё обговорить, хотя всегда избегал серьезных тем. Стирать вещи он не любил, но вот сейчас, с этим человеком готов был переступить через собственное “не хочу”, перечеркнув и подписав сверху “надо”. Жаль, что Хошина мнения был другого. Ему не нужны были разговоры по душам, разбирать грязное белье тем более.       Тоска поглощала его на пару с отчаянием. Он очень хотел, чтобы таких, людей, как новый стажер, вокруг Соширо было меньше. Чтобы к нему не клеился каждый второй. Чтобы они чаще говорили на работе не о ней. Да ладно, он готов даже о ней, но только без этого взгляда. Чтобы Хошина смотрел на него также мягко, как на своих друзей и новеньких, что звали его “семпаем”. Но это было что-то за гранью логики и возможных исходов.       Их отношения это саркастичный комментарии по поводу работу, язвительные ответы на вопросы и колкие фразы в спину, только чтобы задеть, обидеть, унизить, показать кто здесь главный. Это борьба за первенство, правда никто из них не мог дать четкого ответа: за что они так жестоки друг с другом? Если сейчас Наруми сглаживал углы, поняв и осознав свое поведение, то Хошина стал словно еще токсичнее и злее.       Отношения — не соревнования. Это оба понимали. Только у них было даже не оно. Если рассматривать их общение, то больше всего подходило слово “бойня”. К большому сожалению обоих, в этом сражение не будет победителей. Они останутся одни на сгоревшем поле. Только вот после не захотят даже смотреть друг на друга, ведь уже просрали шанс на что-то лучшее. Много шансов.       Ему неприятно осознавать это. Ведь столько раз они могли что-то исправить, начать все с чистого листа. Но, понимаете, у них есть гордость. Собственное ущемленное достоинство. Какие-то затаенные обиды, которые можно было бы решить разговором, но разве они будут унижаться!? Ради этого? Ну уж нет! И это теперь звучит так глупо. Это так идиотски ощущается. Это так отвратительно, на самом-то деле. И так горько, что понял он это все только сейчас, после всего, что между ними уже произошло.       Они могли бы быть вместе, если бы Ген тогда не начал стебать Хошину, а подошел и нормально поговорил. Если бы обсудил, что именно его брат такого сделал ему, что он начал так агрессивно гнать на невинного сиблинга и, в конце концов, очень много стажера. Они точно спелись, когда узнали бы, что Соичиро обоим жизнь попортил. Посидели бы в кафе, посмеялись над схожестью судеб и, одновременно с этим, их различием. А после Наруми проводил бы Хошину до дома. Они бы говорили у подъезда долго, смотря друг другу в глаза и не смея закончить диалог. Не выспались бы, потому что поздно легли, но таинственно улыбались друг другу в лифте.       Как жаль, что тогда они просто обиделись друг на друга из-за пустяка. Что Ген не сдержался, а Хошина не решил глянуть глубже. Что Соширо уколол сильнее, а Наруми, защищая себя, принял позицию “побеждает тот, кто больнее бьет”. Как обидно. Как отвратительно!       Отвратительно. Это то, как Наруми себя описывает. Свои поступки. Свои решения, принятые в пылу эмоций. Свою судьбу. Свою жизнь, которая никак не отличается от существования любого другого офисного планктона.       Ген трет лицо ладонью, отгоняя эти мысли, и смотрит в сторону кофемашины. Даже она сделает американо лучше, нежели тот новый бариста. И ему нужно что-то, чтобы желудок не съел сам себя. А это произойдет, ведь времени свободного просто нет. Утром он опаздывал, на работе запара, в обед тоже занят делами. Он бы плевал на все это, если бы не одно “но” — это его зарплата в следующем месяце. Как любит говорить Хасэгава, работа — мука для хлеба. Хорошо работаешь — получаешь хорошую муку. Еще и выговор Исао придет, если работать будет плохо весь отдел. Так что работал над тем, чтобы результаты отделов, что находились под его руководством, были идеальными. Расстроить старика было бы неприятно, так что он изматывал себя до такой степени, что не было времени даже на еду. Потому что прекрати он работать так усердно, он бы подвёл всех. А это он ненавидел, не хотел и не любил.       Наруми нажал на кнопку, в ожидание спасительного напитка, только после этого развернулся и встретился взглядом с Хошиной. Он осматривал его, словно впервые видел. Ну да, сегодня такой из него модник вышел. По личной шкале внешности он дал бы себе 2/10. Волосы не уложены, синяки под глазами могли бы соревноваться по своей синеве с теми же синяками какого-нибудь наркомана в период ломки. Одежда помята, выглядит неаккуратно. Это даже не стиль. Он действительно не в силах был хоть что-либо сегодня делать. Еще и странное ощущение, словно он вот-вот заболеет или что-то в этом роде.       — Все в порядке? — раздается голос сбоку. На него в привычной добродушной манере смотрит Хибино, держа в руках свой обед. Парень смотрел на него уже давно, явно заметил нездоровый вид начальника.       — Хуевит, — кинул Ген и отвернулся. Кафка, видя отсутствие желания разговаривать, просто кивнул и пошел к Соширо.       В голову лезли самые странные мысли. Он вспомнил, как его действительно раздражало состояние, когда вроде есть ощущение болезни, но ни температуры, ни озноба, ни насморка, ни горячки не было. Ген вздохнул и забрал готовый невкусный американо. Лучше так, чем приготовленный тем бариста у которого только комплименты Хошине делать получается. Он поворачивается, смотря в окно за беседующими коллегами.       Слякотно сегодня. Противно, на улицу выходить не хочется. Даже имея в виду факт, что он на машине. Все равно нужно будет ехать по серому Токио домой. Это заранее портит весь настрой, которого и не было. Вот бы это все закончилось в один момент. Не было бы этих мыслей. Не было бы проблем. Все было бы хорошо.       А правда ли все было бы хорошо?       Наруми закусывает губу и смотрит, как Хошина мило разговаривает с Кафкой около микроволновой печи в кофе-брейке. Они говорили насчет стажеров. У них потенциал, с такими людьми фирма будет расти, а конкуренция с другими фирмами будет отпадать, так как они выйдут в лидеры с хорошими показателями. Наруми хотел бы подойти и встрять. Высказать свое мнение. Согласиться с мыслями Хошины. Но он мог только пить кофе и тупо пялиться на бумажный стаканчик с отвратительной жижей.       Внутри что-то тлело. Нет, не так. Внутри него была язва — желание, чтобы Соширо обратил на него внимание. Он давил на ранку, поскуливая из-за невозможности получить даже теплый взгляд с мягкой полуулыбкой. Но при этом видел, как другие получали это просто потому что они — не Ген.       Общение с другими было грязной палкой, которой копались в язве на душе Наруми. Они пытались ее сделать то ли больше, то ли просто так издевались. А боль из-за этого была адской. Эй, да это же не боль. Это ревность, что причиняла Гену ту самую невыносимую боль. Потому что он видел, как другие общаются с Соширо, но как с ним общаться точно не будут.       — На работе афишировать наше общение не хочу, — тихо сказал в лифте Хошина, смотря даже не в глаза, а отражению Гена. Неужели настолько ему неприятно связываться с ним? Думать о том, что об их общении в офисе кто-то узнает? Ему важно чужое мнение или сам факт того, что общение именно с Наруми как-то не так повлияет на его репутацию? Этот узкоглазый говнюк отвечать не планирует, что раздражает все сильнее и сильнее.       Ген сталкивался целый день с тем, что новенький стажер гоняется за Соширо. Тот так странно отказывает, словно играет с ним во что-то. Вопрос: во что? В угадайку? Почему сразу не отшить зазнавшегося птенца?

★

      Он с раздражением швырнул на стол свой телефон, когда пришел в кабинет. Стопку документов Хошины кинул на диван, кофейный стаканчик так сильно бросил в мусорку, что стена испачкалась уже остывшим горьким американо. Сегодня все не так.       Из рук с самого утра все валилось. То ключи, то пропуск возле считывателя, то телефон. Новый бариста не умеет еще делать любимый кофе Соширо и пришлось разъяснять что, в каких пропорциях, сколько сиропа и прочее. По итогу кофе он не в кабинете оставил, а вручил в лифте самому Хошине. Но, знаете, даже спасибо в ответ не прозвучало. Только шиканье, что их заметят и будут знать, что они общаются.       Эта фраза была апогеем, после начался хард левел. Ген то не так заполнит таблицы, уже распечатает и подпишет, а только после заметит ошибки и придется все переправлять. То формат распечатки не тот. То Исао что-то не так понимает, ему приходится идти на ковер и выслушивать, объяснять, забирать и переделывать.

А после часы бьют десять.

      Приходят стажеры. Объяснить им их задачи, раскидать по курирующим сотрудникам, отвечать на постоянные вопросы. Потом наступает момент Х и Тен Кадзуо замечает его Соширо. И тут же флирт на рабочем месте. Какой кофе вы любите? А парни интересуют? А парень есть? Нет? Может девушка? Отлично, а вечером заняты? Жаль, а чем? Могу присоединиться? Почему нет? Ген толкает стол, а тот жалобно трещит. В голове все пульсирует и вместо молоточков изнутри по черепной коробке бьет фраза Тена: “А парень есть”? Нет, не так. В закрытые веки бьет картинка обворожительной улыбки Хошины, адресованной этому упыристому стажеру. Тут же это сменяется его пренебрежением в лифте. А после в голове картинка после корпоратива, когда он спросил, может ли его поцеловать.       Ген закусывает губу. Его трясет, но он ничего не может поделать. Ни с собой, ни с ситуацией. Уволить стажера он не имеет права, первую неделю гонять тоже. А вообще-то уже хакатон. Дел по горло, времени нема. Соширо не отвечает теперь на его сообщения, потому что Тен-кун всегда рядом. Заметит и растрещит всем. Все для нашей конфиденциальности, пойми!       Наруми снова толкает стол со злобным гарканьем. Его почти рвет, так как он не ел ничего со вчерашнего обеда, а сегодня залил две кружки горького кофе, закурил тремя сигаретами и закусил не помогающей жвачкой Никоретте. Он кашляет и оседает на корточки, утыкаясь лицом в колени, но рукам все еще цепляясь за стол. Сзади слышен чей-то голос. Точно секретарша и кто-то еще. А он только кашляет и давится воздухом из-за невозможности выплеснуть накопившееся. Его тошнит. Он понимает почему, но сделать ничего не может.       Дверь шуршит, а к нему тут же спешит человек. Он поднимается, словно не задыхался в приступе, а искал упавший ластик. Стоит ему повернуться как перед ним Соширо уже держит стаканчик воды вместе с расчетом за месяц и взволнованно осматривает. Он хотел было что-то сказать, но замирает и тихо ахает, когда к нему приближаются так близко, что дыхание чувствуется на губах. Наруми не своим голосом шипит прямо в эти самые блядские губы:       — Сейчас же съебался.       — Что…       — Свалил к чертовой матери, я сказал! — истерично повторяет Ген. Тяжелое дыхание опаляет лицо парня перед ним. Хошина не сдвинулся с места, только осматривал Наруми. Единственное, что смог поколышать парень, так это воду в пластиковом стаканчике.       Молчание повисло над ними тяжелой раскаленной наковальней. Хошина без тени стеснения осматривал начальника, пытаясь понять причину очередной истерии.       А его надолго, к слову, не хватило. Он отвернулся и уперся взглядом в стол. Смотрел на таблицу, которую, благо не выкинул на диван, якобы очень занят думами в своей светлой головушке.       К горлу снова подступает тошнота. Нет, если он не поест в течение получаса, то его точно наизнанку в туалете вывернет. И Хошина сто процентов об этом каким-то образом узнает. Начнется эта игра во “внимательного” сотрудника. Что вы, конечно, он волнуется! Не несите бред!       — Наруми-сан, — необычно твердо повторяет Соширо, но Ген не поворачивается. В таблице, кстати, ошибка. И это таблица Хошины как раз.       Он игнорирует стоящего позади, беря красную ручку. Его руки так трясутся, что это любому было бы заметно. Он похож сейчас на наркомана без дозы, в целом, на любого, кто мог бы зацепить внимание горшкоголового, в отличие от него самого.       Красной ручкой он перечеркивает три строки горизонтально и ведет стрелку вниз, переписывая правильные показатели в формулу и быстро вычисляя. В excel быстрее было бы, но под рукой нет ноутбука. Он на зарядке на диване. И хорошо. А то и он мог бы полететь в стену.       — Ген, твою мать, — Хошина дергает его за плечо, разворачивая к себе. Его взгляд сверлит не хуже соседа в шесть утра. Только вот такой горе строитель его теперь больше отталкивает, — что с тобой не так?       — Не твое дело, понял? Я сказал, чтобы ты ушел. Ты меня не слышишь?       — Я не уйду.       — Мне тебя выталкивать или что? — Соширо вскидывает брови, явно не ожидая, что Наруми перейдет в такие крайности. Этим пользуется сам Ген, говоря так, чтобы уши стен их не услышали. — Ты же сам говоришь, что нас заметят. Ну так позаботься о своей никчемной репутации и не лезь. Вот если бы ты был чуточку повнимательнее к людям, которые хотят сделать тебе хорошо, а не вытирал о них говно, ты бы заметил, что, блять, со мной не так. Коли не можешь и не видишь — не трогай. Ах, и исправь сранные расчеты, я даже пересчитал для тебя, раз ты не в состоянии сделать все правильно с первого раза.       Наруми впихнул бумажку в руки парню и отвернулся, быстро перебирая бумаги на столе. То, что правильно, в одну строку, что неправильно посчитано, оформлено, подписано, расписано — в другую. А Хошина замер позади него, словно каменное изваяние.       Ему было все равно уже, пусть стоит, раз ему так надо. Пусть строит из себя внимательного и заботливого сотрудника. Делает вид, что не из-за него у Наруми только что случился срыв.       Так он думал, пока сзади его не обняли. От этого внутри словно фейерверк взорвался. Вся тяжесть в груди словно прожала ctrl+a, ctrl+c и ctrl+v. А его встряхнули не хуже, чем при незамеченном лежачем полицейском, когда он гонит на девяносто километров после работы.       Хошина уткнулся в шею, тяжело вздыхая. Один этот вздох заставил холодный пот скатиться по спине, к которой прижималась медленно вздымающаяся грудь. Крепкие руки обвили торс, а его голос чуть-чуть надломился:       — Пожалуйста, расскажи, что у тебя произошло, Ген.       — Я тебе уже сказал. Отпусти меня и выйди, — он дёрнул за руку, что обвила его торс, но, кто бы сомневался, его проигнорировали. Только повторив, он смог сдвинуть с места руку, что вцепилась в него.       Соширо наконец отпустил, но только для того, чтобы опереться на стол и скрестить руки на груди. Он долго смотрел, как работает Наруми, пока не подал голос:       — Это из-за стажера?       Внутри все сжалось, Ген поднял взгляд, смотря перед собой. Правильнее было бы ответить и поговорить об этом. Снова те же грабли. Он не хотел правильно. Он хотел втащить новенькому и поехать к себе домой. Уставившись в документы, Наруми молчал. Соширо даже удивился, вскинув брови.       — Ген?       — Ты сам сказал, что на работе о таком мы не говорим. Так давай ты пойдешь работать, поговорим позже.       — Когда позже? Ты опять сидеть допоздна будешь!       — Как неприятно, да? — он поднял глаза из-под челки и маленько улыбнулся. — Ну, вот так. Я работаю, представляешь?       — Это ты предложил тот спор, напомню…       — И я уже жалею о своем выборе. Может поэтому ты один? Потому что ведешь себя, как конченный мудак с нормальными людьми? Надо, чтобы я был ебнутым, чтобы нравиться тебе? Или ублюдком, как тот стажер? Потому что даже к нему ты относишься лучше, чем ко мне.       — Знаешь что.!?       — Что? Правда глазки щиплет? Вот так вот. Иногда надо спускаться с небес на землю. Я хочу быть с тобой. Ты правда мне нравишься. Но каждый раз, когда я пытаюсь показать, что ты мне важен, каждый раз, когда я забочусь о тебе, внезапно мне в лицо тыкают пренебрежением. Уж не знаю, оттого ли это, что ты водился с клубной гнилью, но от них тебя отличает лишь наличие бабла и костюма. Я не буду за тобой бегать и жрать все твое дерьмо не собираюсь. Ухаживания не это подразумевают.       Хошина стоял раздетый. Ему в самую душу по локоть залезли, покопались и вытащили самое мерзкое, тыча это в лицо со словами, ну как, нравится?       Он сделал шаг назад, отходя от Наруми к дивану. Взгляд впился в Гена, а тот даже не реагировал. Отвернулся и смотрел дальше документы.       Возможно Наруми перегнул палку. Но, в этой ситуации он считал, что полностью прав.       Ход мыслей прервал звонок от секретарши на рабочий номер. К нему хотел попасть Тен Кадзуо. Пускать?       — Причина посещения?       Соширо замер на секунду, смотря на Наруми так пристально, что пришлось повернуться. Он сделал шаг к Наруми, еще один, подходя очень близко и говоря едва слышно:       — Я действительно себя так веду?       Наруми сморгнул пелену с глаз и посмотрел на Соширо. Тот вздохнул и подался вперед, обнимая его так, как сделал это после секса в душе. Против этого не было возможности уйти. Ген не умел это контрить, да и не хотел.       — Наруми-сан! — позвала в пятый раз секретарша. — Он говорит, что это по поводу перевода.       — Пускай, — Хошина тут же отпрянул, но Ген схватил его за руку и притянул недвусмысленно близко, отчего он неприятно уперся в стол поясницу. — А ты смотри сюда, — Ген указал на таблицу Хошины. Тот тут же переключился, игнорируя зашедшего стажера, — я тебе уже говорил, как работать с формулой. Мы ставим сюда итоговую чистую. От суммы, что получается в конце уже будут вычитаться налоги.       Соширо посмотрел на распечатку, а после на Гена, кивнув как-то застенчиво. Наруми же повернулся к зашедшему Тену:       — Что хотел?       — Хотел перевестись из вашего отдела в отдел Хошины-семпая.       — Исключено, у него все под завязку. Вопрос закрыт, свободен.       — Но…       Наруми посмотрел на парня, развернувшись вполоборота. Потом глянул на Соширо, что игнорировал вошедшего, считая в уме показатели. И только когда он взял из руки Гена ручку, начиная исправлять свои подсчеты, Наруми продолжил:       — Мы работаем без “но”. Забудь об этом слове здесь. Нет, ты будешь работать в моем отделе. И дело не в том, что ты много себе позволяешь и флиртуешь с начальником, это уже будет рассматривать этический комитет. Ты работаешь недостаточно хорошо, чтобы ради тебя смещали другого сотрудника или я переводил стажера Хошины куда-то.       Соширо теперь смотрел на них обоих, пока внезапно не замер, пойманный внимательным взглядом Тена. Он сверлил его шею. И даже до Гена дошло, что происходит, когда посмотрел на собственный засос. До него дошло, что слишком близкая поза, заведомо уже указывала на то, что Хошина пытался скрыть.       — Серьезно? — начал было парень, но был перебит Соширо.       — Кадзуо-кун, пожалуйста, не оспаривай слова начальника. Высшая инстанция по переводам в нашем отделе — Наруми-сан. Если уж он сказал “нет”, то это значит “нет”. Тем более ты не посоветовался со мной.       — А вы против?       Хошина быстро глянул на Наруми, а потом посмотрел на Тена.       — Да, я против. Мне в отделе нужны работоспособные сотрудники, которые соблюдают субординацию. Ты этого не делаешь. Мы проверяем расчеты, пожалуйста, мог бы ты идти дальше работать? Ты отвлекаешь, мы можем ошибиться.       Тен хотел было оспорить слова Соширо, но взгляд Наруми так и не сдвинулся с него. Парень нахмурился и посмотрел на обоих, а после развернулся и вышел, закрыв дверь.

✩

      Соширо же смотрел на место, где был пару секунд назад Кадзуо, а после потупил взгляд в пол. Возможно, до него дошло, почему Ген так разозлился. Какой-то стажер флиртует с ним, а его, Наруми, он отталкивает и даже не смотрит, говоря о конфиденциальности. К черту, разве нет? Но ему ведь точно сказали, он больше о своей никчемной репутации заботится, чем о чувствах других. Чем о Гене.       Взгляд скользит по парню, что уже даже от него отвернулся. Соширо вздыхает и подается вперед, обнимая Наруми и зарываясь лицом в плечо. Как же мерзко теперь от себя. В голове только тот разговор в лифте. Как он забрал кофе и шикнул. Наверное, это было очень неприятно. Да и в целом он не так начал их спор. Ген ведь, походу, действительно заинтересован в отношениях. Если это так, то кое-что складывается в неприятную картину: Соширо ведет себя не лучше, чем те, с кем он успел завести интрижки. Ген оказался прав, а оспаривать это — подтверждать его же слова.       Он чувствует, как на лопатки ложится рука, водя по спине вверх-вниз. Наруми прижал его так близко, но хотелось вообще в нем исчезнуть. Соширо аккуратно повернул голову, рассматривая красивый профиль и засосы на шее, которые Наруми не скрывал. Его следы. Возможно их Тен тоже заметил, сделал выводы и прочее. Но в отличие от Хошины, Ген готов был взять ответственность за тот вечер, а он — нет.       Возможно, он взял от тех ребят из клуба больше, чем хотел. Возможно, Наруми прав. Но, если Ген на самом деле настроен серьезно, то у них все-таки может что-то получиться.       Он всматривается в болезненно бледное лицо, в темные круги под глазами и думает, что не к добру подобный вид парня. Наруми же не обращает на него внимания, но это никак не клеится с его желаниями.       — Ген…       — Иди работай, у нас много дел и мало времени. Я исправил тебе ошибки, мне нужны верные таблицы к концу часа, — рука исчезает со спины, а ему в грудь пихают стопку исписанных красной ручкой таблиц.       — Нам нужно поговорить, — твердо настаивает Хошина, выпуская Наруми из объятий и прижимая к груди листы.       — После смены поговорим.       — Ты позже меня заканчиваешь! Мы не пересечемся, это просто отмазка.       — Да? Какая жалость. Факт, что ты должен работать, это не отменяет. Вперед и с песней.       Возможно он забыл, какой временами бывает руководитель. Ну ничего, после смены, так после смены. Зря Ген дал четкий ответ, когда они могут поговорить. А тем, как оказалось, много. Ревность и все дела, сами понимаете.