Не Вампирская Сага

Дождь барабанил по крыше импровизированной беседки — шаткой, сколоченной из кривых досок и ободранных шкур. Слааш сидела, откинувшись на грубую скамью, и жевала кусок вяленого мяса, от которого пахло дымом и болотом. Вода капала с прогнившего навеса прямо ей на плечо, и она скривилась, вытирая мокрую полосу на коже. — Под такой крышей даже крыса не укроется, — бросила она, голос сочился сарказмом, — вы тут что, специально сырость разводите? Мувак, развалившись напротив, ухмыльнулся, обнажив клыки. Его серая шерсть лоснилась от влаги, а рога блестели, будто отполированные грозой. От него несло чем-то едким, как от протухшего болота, но он выглядел гордым, как подземный князь. — Дождь смывает мой грозный запах, — прогудел он, хлопнув себя по груди, — чтоб враги не чуяли, пока я их не раздавлю. Слааш фыркнула, откусив еще кусок мяса. — Напыщенный, как жаба из шахт, — поддела она, прищурившись, — что ты там опять выдумал, рогатый? Секретное оружие, да? Небось, опять какую-то гадость сварил. Мувак расхохотался, его рев заглушил стук капель. Он подался вперед, упершись локтями в стол, и в глазах загорелся дикий огонек. — Угадывай, — бросил он, явно наслаждаясь моментом. Слааш принюхалась, скользнув взглядом по его рукам — черные пятна смолы въелись в шерсть, а от одежды тянуло серой и чем-то тошнотворно сладким. Она ухмыльнулась, ткнув пальцем в его сторону. — Кипяченое дерьмо? — предположила она, голос дрогнул от смеха, — как то, что мы варили при втором прорыве? Помню, туда еще кислоты плеснули. Сколько яиц мы в том месиве сварили…Ох, горячая ночка была, когда заставу дроу этим залили. Мувак зашелся хохотом, чуть не опрокинув стол. Его грудь затряслась от веселья. — Почти, — выдавил он, — но тут секрет пожестче, чем в подземельях. — Он вытащил из-под стола стеклянную лампу, внутри которой тлело что-то бурое, испуская едкий дым, — это от того парня с горящей головой, Кассиэля. Работорговца спалил, а я его дерьмо приправил. Горит, как адский костер. Слааш замолчала, ее взгляд смягчился. Она кивнула, уважение мелькнуло в глазах. — Кассиэль, значит, — протянула она, отпивая пива из глиняной кружки, — неплохо, рогатый. За такого товарища можно и выпить. Они чокнулись, и пиво полилось рекой. Ночь текла лениво, разговоры становились громче, а смех — хриплым. Слааш вдруг замерла, ощутив холодок на затылке. Она подняла глаза и поймала взгляд Лазуры — та стояла вдалеке, у стены, ее алые глаза горели в сумраке. Слааш прищурилась, изучая ее: бледная кожа, огненные волосы, и эта тень, что тянулась за ней, длинная и живая. “Хотела бы я ее вскрыть и посмотреть, что там внутри”, — мелькнуло в голове у Слааш, и она ухмыльнулась, отхлебнув еще пива.

***

Лазура смотрела на Слааш издалека, ее пальцы сжимали кубок с вином. “Интересно, какая у нее кровь на вкус”, — подумала она, — “пахнет мокрым асфальтом после грозы”. Она облизнула губы, кончик языка скользнул по клыкам, и в груди шевельнулся голод. Вино в кубке было терпким, но пустым — мертвым, как все, что не текло в венах. Она отставила его и шагнула в ночь. Дождь лил, размывая очертания Рейнвелли. Лазура поднялась на скалу, ее движения были плавными, хищными. Ветер хлестал по лицу, но она не чувствовала холода — только зов, что гнал ее вперед. Вдалеке показался путник — старик с телегой, осел тащил ее, хрипя под тяжестью. Лазура растворилась в тумане и в миг оказалась рядом. Зубы вонзились в шею старика, мягко, как любовный укус. Кровь хлынула на язык — горячая, густая, с привкусом железа и земли. Она текла медленно, обволакивая горло, и Лазура закрыла глаза, отдаваясь наслаждению. Это был жар костра в венах, сладость, что разливалась по телу, как расплавленный мед. Каждый глоток будил ее, наполнял силой, и мир вокруг растворялся в красной дымке. Она видела его мысли — Ваг, город теней и шпилей, где улицы блестели, как черное стекло, а воздух пах смолой и цветами. Она отстранилась. Старик пошатнулся словно заколдованный, но пошел дальше, не помня ее клыков. Лазура вернулась к своему замку — не к трону, а к логову в скале. Она скользила по туннелям. Стены были влажными, пахли мхом и солью. Она двигалась бесшумно, как хищник в тумане, пока не наткнулась на Сейлор и Святошу. Они сидели в одной из комнат, освещённой тусклым светом факела. Их голоса были тихими, но Лазура проникла глубже — в мысли Сейлор. Тоска, — ударила ее волна чужой боли. Сейлор вспоминала дом — высокие залы, шелест платьев, смех сестер. Лазура двинулась дальше, ища Ташу. Девочка-хрономаг спала в углу своей комнаты, свернувшись под одеялом. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, а дыхание — редким, как тиканье сломанных часов. Лазура присела рядом, ее голос стал мягким, как шелк. — Таша, — прошептала она, — как ты? Таша шевельнулась, ее глаза приоткрылись — мутные, сонные. — Завтра будет солнце, — пробормотала она, голос был слабым, как ветер в листве, — очень яркое… Она замолчала, уклоняясь от ответа, и из ее носа потекла капля — черная, густая, как смола. Лазура наклонилась чуть ближе, вдохнув. Ничего. “Ее кровь будто пустая”, — подумала она, и в этом было что-то тревожное, как тишина перед бурей. Она поднялась, ее тень скользнула по стене. В главном зале, где каменные стены отражали дрожащий свет камина, Лазура заметила Альберта. Ее дядя сидел в старом кресле, вырезанном из черного дуба, лицо было угрюмым. Пламя отбрасывало тени на его морщины, делая их глубже, а глаза — почти такими же алыми, как у Лазуры. Он смотрел в огонь, будто искал в нем ответы, которых не находил. Лазура плюхнулась на пол у его кресла с детской беспечностью. Огненные волосы рассыпались по плечам, а бледные пальцы принялись теребить край платья. Она выглядела почти как девочка, которой когда-то являлась. — Где была? Лазура пожала плечами, ее губы изогнулись в легкой, насмешливой улыбке. — Охотилась, — бросила она, будто это было так же обыденно, как прогулка по рынку. Ее пальцы продолжали играть с платьем, но взгляд скользнул в сторону, избегая глаз дяди. Альберт не ответил сразу. Его пальцы сжали подлокотник кресла, и в тишине зала послышался легкий скрип дерева. Он знал. Знал, что ее “охота” — уже не просто звери в лесу. Вкус разумной крови — это грань, за которой начинается падение. Он видел это в ее глазах. Его богиня, от которой он отрекся, все еще шептала ему о долге, о морали, о том, что даже без веры у него остались принципы. — Лазура, — начал он, — ты пила разумную кровь. Это не было вопросом. Она замерла, ее пальцы остановились, а улыбка медленно сползла с лица. — И что? — ответила она, голос был легким, — это моя сила, Альберт. Ты сам говорил, что я должна принять ее. — Принять, а не тонуть в ней! — в голосе появилась горечь, — разумная кровь — это не просто пища. Она меняет тебя. Она крадет тебя. — О, пожалуйста, Альберт. Не читай мне проповеди, — она вскочила на ноги, ее движения были резкими, — если кровь дает мне силу, чтобы забрать свое, я буду пить ее. И верну то, что принадлежит мне по праву. Альберт покачал головой, его взгляд стал тяжелым. — Ты не понимаешь, девочка. Ты думаешь, что контролируешь проклятие, но оно уже держит тебя за горло. Сколько ещё разумных? Кто следующая твоя марионетка? А потом кто — я? — его голос дрогнул, но он не отвел глаз. — где ты остановишься? Лазура сжала кулаки, ее клыки блеснули в свете камина. Она шагнула ближе, ее тень на стене задрожала, словно живая. — Не смей мне указывать, — прошипела она, ее голос стал низким, почти рычащим, — не смей говорить мне, где моя грань! Она развернулась и направилась к выходу. Альберт смотрел ей вслед, его лицо застыло, а огонь в камине трещал, будто оплакивая их обоих. Он знал, что она не послушает. Знал, что гордость — это и ее меч, и ее могила. Лазура ворвалась в свои покои, хлопнув дверью так, что эхо разнеслось по каменным стенам. Она остановилась у окна, глядя на дождь, который с новой силой заливал землю.