"Вишневая косточка"

Июнь вступил в свои права, окрасив Лондон в сочные зелёные тона и наполнив воздух ароматами цветущих садов. Энола почти не замечала этой красоты — всё её внимание было поглощено расследованием, которое, словно запутанный клубок, не желало распутываться. Французский корабль «Белль-Иль» стоял в доках, делая вид, что ждёт ремонта. Ящики из ателье мадам Люси продолжали исчезать в его трюмах по ночам. А Шерлок, несмотря на обещание не вмешиваться, то и дело появлялся в самых неожиданных местах, напоминая, что он тоже ведёт это дело и явно опережает сестру на несколько шагов. Энола злилась. Пыталась работать быстрее, тщательнее, отчаяннее. Ночи напролёт проводила в доках, рискуя быть замеченной, дни — в читальных залах и уличных наблюдениях. Трубка стала её постоянной спутницей, и даже Эдит, которая редко позволяла себе комментировать образ жизни постоялицы, однажды заметила, что «молодой леди не пристало так много курить». Энола только отмахнулась. И в этом безумном ритме, среди погонь, слежек и бессонных ночей, совершенно некстати пришло приглашение. Оно лежало на столе, когда она вернулась под утро, продрогшая до костей и злая на очередной провал — телега с ящиками ушла прямо у неё из-под носа, растворившись в лабиринте доков, словно призрак. Конверт из плотной кремовой бумаги, с гербом Тьюксберри на сургучной печати, пахнул сандалом и чем-то ещё, что она уже научилась ассоциировать только с ним. «Дорогая Энола, позвольте пригласить вас на бал в честь летнего солнцестояния, который даёт лорд Честерфилд в своём особняке на Гросвенор-сквер. Буду счастлив видеть вас рядом с собой. Экипаж будет ждать вас в восемь. Ваш Т.» Коротко.На вы. По-деловому. И в то же время так, что сердце пропустило удар. Бал. Вечернее платье. Светское общество. Люди, которые будут смотреть на неё, оценивать, перешёптываться за спиной. Энола Холмс, сестра того самого чудака с Бейкер-стрит, девушка, которая живёт одна и берётся за неподобающие для леди занятия. Она едва не отказалась. Едва не написала ответ с вежливыми сожалениями и ссылками на занятость. Но потом вспомнила его глаза, его руки, тот солнечный день в её спальне — и поняла, что не может. Не может не увидеть его. Не может провести ещё одну ночь в доках, когда есть возможность быть рядом с ним, чувствовать его тепло, слышать его голос. К тому же — и эта мысль пришла совершенно неожиданно — на балу будет весь свет. Включая тех, кто может быть связан с делом. Линда Паркер, дочь лорда, тоже вращалась в этих кругах. Возможно, кто-то из гостей знает что-то, что поможет продвинуться в расследовании. Энола улыбнулась собственному цинизму. Она едет на бал не только ради Тьюксберри. Она едет работать. Хотя бы отчасти. Платье пришлось брать напрокат — собственный гардероб Энолы состоял из практичных костюмов для слежки и пары скромных дневных платьев, совершенно неподходящих для великосветского мероприятия. Мадам Анри, хозяйка небольшого ателье на Стрэнде, которую Энола когда-то выручила, вернув украденный эскизный альбом, предложила свою помощь безвозмездно. — Для вас, милая, всё что угодно, — щебетала она, закалывая булавками подол из тёмно-синего шёлка. — Такой цвет чудесно оттеняет ваши глаза. И этот фасон — строгий, но изящный. Вы будете выглядеть старше, но не вульгарно. То, что нужно для первого бала. Первый(не считая предыдущего) бал. Энола не стала уточнять, что в семнадцать лет первый бал — это нормально, даже поздно по меркам некоторых семей. Что её мать никогда не водила её по великосветским мероприятиям, считая это пустой тратой времени. Что она вообще впервые в жизни наденет настоящий бальный наряд. В восемь часов вечера экипаж Тьюксберри остановился у её дома. Энола спустилась по лестнице, стараясь не запутаться в длинной юбке, и замерла на пороге. Он ждал у открытой дверцы — во фраке, безупречный, как всегда, с букетом в руках. Белые розы и сирень, перевязанные шёлковой лентой. — Ты прекрасна, — сказал он просто, протягивая цветы. И по тому, как дрогнул его голос, как расширились зрачки, когда он смотрел на неё, Энола поняла: это не просто дежурный комплимент. — Спасибо, — ответила она, принимая букет. — Ты тоже ничего. Он рассмеялся, помог ей забраться в экипаж и сел напротив. И всю дорогу до особняка Честерфилда они молчали, но молчание это было наполненным, тёплым, таким, в котором слова не нужны. Особняк сиял огнями. Экипажи выстраивались в очередь у парадного подъезда, дамы в драгоценностях и бриллиантах плыли по мраморным ступеням, мужчины во фраках сопровождали их с подобающей важностью. Энола вдруг почувствовала себя ужасно провинциальной, маленькой, не на своём месте. Тьюксберри взял её под руку. — Не бойся, — шепнул он, наклоняясь к самому уху. — Я рядом. И если кто-то посмеет косо на тебя посмотреть, я лично вызову его на дуэль. — Ты не дерёшься на дуэлях. — Ради тебя — научусь. Она улыбнулась, и страх отступил. Внутри особняк оказался ещё роскошнее, чем снаружи. Хрустальные люстры, зеркала во всю стену, живые цветы в вазах размером с небольшое дерево, оркестр на возвышении в дальнем конце зала. И люди — сотни людей, одетых, причёсанных, надушенных, которые смотрели на вошедших с тем особенным любопытством, какое бывает только в высшем свете. — Виконт Тьюксберри с мисс Энолой Холмс, — объявил распорядитель, и они ступили в зал. Энола чувствовала взгляды. Кто-то удивлялся, кто-то перешёптывался, кто-то откровенно разглядывал её платье, причёску, лицо, пытаясь найти изъяны. Она расправила плечи и улыбнулась той самой улыбкой, которой научилась у матери — спокойной, уверенной, ничего не значащей. Тьюксберри повёл её танцевать. Вальс, полонез, ещё один вальс. Энола неплохо танцевала — результат того короткого урока посреди расследования, ещё сильнее сблизившего их — и движения давались легко, почти машинально. Гораздо труднее было не смотреть на него, не ловить каждое его движение, не чувствовать тепло его руки на своей талии. Между танцами они разговаривали с гостями. Энола запоминала лица, имена, детали, которые могли пригодиться. Лорд такой-то, который слишком много пьёт и слишком громко говорит о политике. Леди такая-то, чьи бриллианты явно фальшивые, а улыбка — приклеенная. Молодой человек, который смотрит на неё с нескрываемым интересом, пока Тьюксберри не бросает в его сторону ледяной взгляд. К полуночи Энола устала. От танцев, от разговоров, от фальшивых улыбок и пристальных взглядов. Ей хотелось тишины, темноты, покоя. И ещё — его. Только его, без этих сотен чужих глаз. — Пойдём, — шепнул Тьюксберри, словно прочитав её мысли. — Я знаю здесь одно место. Он увлёк её через анфиладу комнат, мимо гостей, мимо слуг с подносами, в дальнюю часть особняка, где царили полумрак и тишина. Маленькая гостиная, явно не предназначенная для приёмов, с мягкими диванами, книжными шкафами и большим окном, выходящим в ночной сад. — Здесь нас никто не найдёт, — сказал он, закрывая дверь. — Если только мы сами не захотим. Энола перевела дух и опустилась на диван. Каблуки невыносимо жали, корсет сдавливал рёбра, голова кружилась от шампанского, которого она выпила больше обычного. — Я не создана для светской жизни, — призналась она. — Слишком много людей. Слишком много фальши. — Ты создана для того, что сама выберешь, — возразил Тьюксберри, садясь рядом. — А не для того, что диктуют правила. Он взял её руку, поднёс к губам. Поцелуй в ладонь — медленный, тёплый, от которого по коже побежали мурашки. — Ты устала. Давай посидим немного, отдохнём, а потом вернёмся. Или не вернёмся. Как захочешь. — Хочу остаться здесь, — прошептала Энола. — С тобой. Он улыбнулся, придвинулся ближе. И поцеловал её — нежно, осторожно, словно спрашивая разрешения. Она ответила, прильнув к нему, забыв об усталости, о боли в ногах, о тесном корсете. Целоваться в бальном платье оказалось сложно — слишком много кружев, слишком много ткани, слишком много препятствий. Но они справлялись. Его руки гладили её плечи, шею, спускались ниже, нащупывая застёжки, тесёмки, пуговицы. — Здесь? — выдохнула Энола, когда он приник губами к её ключице. — А если кто-то войдёт? — Не войдут. — Он поднял голову, заглянул в глаза. — Но если ты не хочешь, мы не будем. Только скажи. Вместо ответа она сама потянулась к его галстуку, путаясь в непривычных узлах. Он помог, рассмеявшись тихо, и через минуту они уже сидели почти раздетые — она в сбившемся платье, спущенном с плеч, он без фрака, с расстёгнутой рубашкой. — Уроки танцев, — шепнул он, целуя её грудь поверх корсета. — Ещё тогда, помнишь? Второго урока так и не было. — Это не похоже на танцы. — Очень похоже, — возразил он, спуская корсет ниже. — Ритм, движение, дыхание. Только музыка у нас своя. Он уложил её на диван, бережно, словно самую драгоценную вещь в мире. Юбки взметнулись, открывая ноги в шёлковых чулках, и Энола вдруг смутилась, попыталась прикрыться. — Не надо, — остановил он. — Ты прекрасна. Вся. Каждая часть тебя. Его пальцы скользнули по бедру, подвязке, выше, туда, где уже всё горело от предвкушения. Энола закусила губу, чтобы не застонать — слишком громко, слишком рискованно. Но когда он вошёл в неё, медленно, плавно, заполняя всю, стон всё-таки вырвался, утонув в его поцелуе. Движения. Ритм. Дыхание, сбивающееся в такт. Мир сузился до его глаз, его рук, его тела, его шёпота: «Энола, Энола, Энола...» И когда пик удовольствия накрыл, разбилась о сознание ослепительной вспышкой, она позволила себе закричать — тихо, в его плечо, в его поцелуй, в его имя, которое повторяла беззвучно. Он кончил следом, зарывшись лицом в её волосы, тяжело дыша, прижимая к себе так крепко, будто боялся потерять. Они лежали на узком диване, сплетённые, разгорячённые, счастливые. Где-то за дверью играла музыка, слышались голоса, смех — чужой мир, до которого им не было дела. — Мы пропустим бал, — прошептала Энола. — Пусть, — ответил он, целуя её в висок. — Увидят, что нас нет. — Пусть. — Ты — виконт. Тебе нельзя исчезать с неизвестными дамами. — Ты — не неизвестная дама. Ты — Энола. — Он приподнялся на локте, посмотрел ей в глаза. — И если весь этот свет провалится в тартарары, мне будет всё равно, пока ты рядом. Энола улыбнулась, провела рукой по его щеке. — Я люблю тебя, — сказала она просто, даже не представляя, что это словосочетание, которое ещё недавно казалось ничтожным для неё, таки сорвалось с её губ. — Кажется, я всегда тебя любила. С того самого поезда. — Я тоже, — ответил он. — С первого взгляда. Хотя тогда ещё не понимал этого. Они лежали молча, наслаждаясь тишиной, покоем, друг другом. А за окном медленно занимался рассвет — серый лондонский рассвет, который не обещал ничего, кроме нового дня. Но этот день уже был особенным. Потому что они встретили его вместе. Вернулись в бальный зал только под утро, когда гости уже разъезжались. На них смотрели, перешёптывались, улыбались многозначительно. Энола держалась с достоинством королевы, Тьюксберри — с невозмутимостью человека, которому плевать на сплетни. В экипаже по дороге домой она задремала, уткнувшись носом в его плечо. Он гладил её по голове, вдыхал запах её волос, смешанный с ароматами бала, и думал о том, что никогда в жизни не был так счастлив. И ни тот факт, что она продолжала своё опасное расследование, ни то, что их отношения приходилось скрывать, ни то, что впереди их ждали испытания — ничто не могло омрачить этого мгновения. Потому что она была рядом. И это значило всё.