"Вишневая косточка"

Энола

Тьюксберри — теперь я могла называть его так даже в мыслях, без этой дурацкой официальности, — предложил продолжить вечер у него. "Там тихо, — сказал он, и в глазах его плясали те самые искры, от которых у меня подкашивались колени. — Никто не войдёт без стука. Никто не узнает". И я согласилась. Потому что не могла иначе. Потому что после сегодняшнего вечера, после нашей тайной близости в маленькой гостиной особняка, после его взглядов и прикосновений я чувствовала: ещё немного — и я сгорю, если не буду рядом с ним. Мы поднялись на второй этаж. Спальня оказалась большой, с высоким потолком, украшенным лепниной, и огромной кроватью под балдахином. Но главным здесь был свет — десятки свечей в тяжёлых канделябрах, отражающиеся в зеркалах, создающие причудливую игру теней, наполняющие комнату живым, тёплым, мерцающим полумраком. — Ты как? — спросил он, останавливаясь у порога. — Не передумала? Вместо ответа я шагнула к нему и поцеловала сама — впервые без его инициативы. Он замер на мгновение, а потом ответил так, что мир покачнулся. Я не помню, как мы оказались у кровати. Помню только его руки, расстёгивающие платье — то самое, синее, в котором я была на балу. Медленно, пуговица за пуговицей, словно он смаковал каждое мгновение. Платье упало к ногам лужей шёлка, и я осталась в корсете, панталонах и чулках, чувствуя себя одновременно уязвимой и прекрасной под его взглядом. — Боже, какая ты, — выдохнул он, проводя пальцем по моей ключице, спускаясь ниже, к кружеву корсета. — Я могу смотреть на тебя вечность. — Не надо вечность, — прошептала я. — Просто сегодня. Он улыбнулся и потянул за тесёмки корсета. Освободившись от этой брони, я вздохнула свободнее, и он тут же припал губами к моей груди — сначала к одной, потом к другой, заставляя меня выгибаться от непривычных, но таких сладких ощущений. — Ложись, — шепнул он, и я послушалась, утопая в перинах, глядя, как он раздевается сам, не спеша, позволяя мне разглядывать каждую деталь его тела. Он был прекрасен. Широкие плечи, узкие бёдра, светловатые волосы на груди, уходящие дорожкой вниз, к тому месту, которое уже напряглось в предвкушении. Я смотрела и не могла насмотреться, чувствуя, как жар разливается по всему телу, концентрируясь внизу живота тянущей, сладкой болью. Он лёг рядом, притянул меня к себе. Поцелуй — долгий, глубокий, с прикусыванием губ, с языком, исследующим мой рот. Его руки гладили спину, ягодицы, бёдра, заставляя меня извиваться от нетерпения. — Ты хочешь меня? — спросил он, отрываясь от моих губ. — Ты же видишь, — выдохнула я. — Ты всё видишь. — Хочу услышать. — Да, — прошептала я, глядя в глаза. — Да. Пожалуйста. Он улыбнулся и скользнул рукой между моих ног. Пальцы нащупали уже влажное, готовое место, и он тихо засмеялся, довольно, по-мужски. — Какая ты отзывчивая, — прошептал он, вводя палец внутрь. — Какая тёплая. Ты вся горишь. Я закусила губу, чтобы не застонать слишком громко. Пальцы двигались во мне, растягивая, подготавливая, а его губы одновременно ласкали грудь, посасывали сосок, покусывали, доводя до исступления. — Ещё, — выдохнула я, не узнавая собственный голос. — Пожалуйста, ещё. Он добавил второй палец, и я вскрикнула — от полноты, от натяжения, от удовольствия, которое уже начинало закручиваться внизу живота тугой пружиной. — Не спеши, — шепнул он, замедляя движения. — У нас вся ночь. Я хочу, чтобы ты кончила от моих пальцев, от моего языка, от моего члена. — чёрт, как же он это говорил! Каждое слово вызывало трепет и жар. — Хочу, чтобы ты утонула в удовольствии. — Я уже тону, — призналась я, и это было правдой. Он вышел из меня и спустился ниже, раздвинув мои ноги. Я почувствовала его дыхание на самом чувствительном месте и замерла в предвкушении. Первое прикосновение языка заставило меня выгнуться дугой и вцепиться в простыни. Это было невероятно — горячо, влажно, нежно и требовательно одновременно. Он лизал меня, покусывал, втягивал в себя, проникал языком внутрь, и я сходила с ума от этих ощущений, которых никогда раньше не знала, не представляла, не могла вообразить. — Тьюксберри, — застонала я, забывая его имя, забывая всё. — О боже... Он только усилил напор, и через минуту меня накрыло — резко, ярко, ослепительно. Я закричала, выгибаясь, вцепившись в его волосы, чувствуя, как волны удовольствия прокатываются по телу, оставляя после себя дрожь и слабость. Он поднялся ко мне, довольный, с блестящими от меня губами. — Это было только начало, — сказал он, целуя меня в висок. — Ты готова к продолжению? Я только кивнула, не в силах говорить. Он вошёл в меня медленно, плавно, давая привыкнуть к размеру, к полноте, к тому, как он заполняет меня целиком. Я ахнула, когда он вошёл до конца, и замер, давая мне время. — Хорошо? — спросил он хрипло. — Да, — выдохнула я. — Да, двигайся. Пожалуйста. И он начал двигаться. Медленно сначала, почти лениво, но с каждым толчком ускоряясь, углубляясь, входя в меня так, что я чувствовала его каждой клеткой своего тела. Я обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже, желая, чтобы он стал частью меня, растворился во мне, исчез. — Смотри на меня, — прошептал он, и я подняла глаза, встречая его взгляд. — Смотри. Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь. И я смотрела. Смотрела в эти голубые глаза, в которых плясали отблески свечей, и чувствовала, как внутри снова закручивается тугая пружина, как приближается разрядка, как всё тело напрягается в предвкушении. — Сейчас, — выдохнула я. — Сейчас... И кончила, глядя ему в глаза, выкрикивая его имя, чувствуя, как кончает и он, заливая меня теплом, прижимая к себе так крепко, будто хочет слиться в одно целое. Свечи догорали, отбрасывая длинные тени на стены, где-то внизу часы пробили неизвестный нам утренний час. — Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — прошептал он, целуя моё плечо. — Я никогда не думал, что могу чувствовать такое. — Я тоже, — ответила я. — В книгах всё по-другому. — В книгах никогда не пишут главного, — усмехнулся он. — Не пишут, как это — чувствовать другого человека внутри себя. Как это — быть единым целым. Как это — любить. — Ты любишь меня? — Безумно. До потери пульса. До конца жизни. — Я тоже, — прошептала я, прижимаясь к нему. — Я тоже тебя…люблю. Мы замолчали. Говорить больше не хотелось — слова были лишними. Я слушала его сердцебиение, ровное и сильное, и думала о том, как странно устроен мир. Ещё полгода назад я была одна, боролась за свою свободу, доказывала всем, что могу жить самостоятельно. А теперь лежу в объятиях мужчины, чувствуя себя такой цельной, такой полной, такой настоящей, какой никогда не была. — О чём ты думаешь? — спросил он, словно почувствовав мой взгляд. — О том, что это — тайна, — ответила я. — Наша тайна. Никто не узнает, никто не поймёт. Для всех я просто мисс Холмс, чудачка, которая раскрывает преступления. А на самом деле... — На самом деле ты — моя, — закончил он за меня. — И это останется между нами. Сколько бы времени ни прошло, что бы ни случилось. Это навсегда. — Навсегда, — повторила я, пробуя слово на вкус. Оно было горьковатым, как табак, и сладким, как первый поцелуй. И таким же манящим. Он потянулся ко мне снова, и я ответила, чувствуя, как внутри снова разгорается желание. Свечи почти догорели, комната погружалась во тьму, но нам не нужен был свет. Мы находили друг друга в темноте, изучали, познавали, открывали заново — недолго, пару часов, пока за окном не начал угасать рассвет, переходя в яркое солнце. Когда палящие лучи пробились сквозь тяжёлые шторы, мы лежали обессиленные, удовлетворённые и самое главное — счастливые. Я смотрела на его спящее лицо — расслабленное, беззащитное, прекрасное — и думала о том, что готова отдать всё за возможность видеть его таким каждое утро. Но это было невозможно. Я тихонько выбралась из кровати, собрала разбросанную одежду, оделась. Он пошевелился во сне, что-то пробормотал, но не проснулся. Я подошла, поцеловала его в лоб, вдохнула запах его кожи — смесь сандала, пота и чего-то неуловимого, только его. — Я вернусь, — шепнула я. — Обязательно вернусь. И выскользнула за дверь, в серый утренний Лондон, где никто не знал, кем я стала этой ночью. Наша тайна. Самая сладкая, самая страшная, самая важная тайна в моей жизни.