"Вишневая косточка"

Энола

Я не спала всю ночь. Лежала на узкой кровати в комнате для гостей на Бейкер-стрит, смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке. Тринадцать больших, двадцать семь маленьких, бесчисленное количество мельчайших, похожих на паутину. Когда закончились трещины, я принялась считать удары собственного сердца — глухие, тяжёлые, слишком быстрые. К утру я так и не нашла ответа ни на один вопрос, которые роились в голове, как потревоженные осы. Что я скажу Тьюксберри? Как посмотрю ему в глаза и произнесу эти слова — «я жду ребёнка»? Что он ответит? Обрадуется? Испугается? Сбежит? Предложит пожениться? А если предложит — соглашаться ли мне? Я люблю его, да, но замужество... это же навсегда. Это конец свободы, конец расследований, конец всего, что я строила последний год. А если не скажу? Если уеду, спрячусь, рожу втайне, а потом... Что потом? Отдать ребёнка в приют? Я не смогу. Я уже чувствую его там, внутри, такого маленького, такого беззащитного — и не смогу. Кошмар. Ватсон заглянул на рассвете, измерил пульс, посмотрел зрачки, удовлетворённо хмыкнул и велел хотя бы попытаться поспать. Я кивнула, закрыла глаза и пролежала с закрытыми глазами ещё два часа, перебирая варианты, от которых становилось только хуже. Когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы осветить комнату жёлтым, пыльным светом, я встала. Умылась ледяной водой, чтобы прогнать остатки сна. Оделась в то же платье, что было на мне вчера — другого здесь не нашлось. И вышла в гостиную. Шерлок сидел в кресле с трубкой, хотя было только восемь утра. Под глазами у него залегли такие тени, будто он тоже не спал всю ночь. Ватсон хлопотал у стола, накрывая завтрак. — Садись, — коротко бросил Шерлок, не глядя на меня. — Ешь. Я села. Есть не хотелось совершенно, но я заставила себя проглотить несколько ложек каши и выпить чай. Ватсон наблюдал за мной с таким видом, будто я была его самой сложной пациенткой. — Мне нужно идти, — сказала я, когда с едой было покончено. — Куда? — Шерлок поднял бровь. — Домой. Подумать. Решить, что делать дальше. — Ты никуда не пойдёшь. — Он отложил трубку. — Мы не решили, как быть. — Это моя жизнь, Шерлок. И мой ребёнок. Мне решать. — Ты ребёнок! — вырвалось у него. — Тебе семнадцать! Ты не понимаешь, во что ввязываешься! — Прекрасно понимаю. — Я встала, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость. — Я понимаю, что если останусь здесь, ты будешь меня опекать, контролировать и решать за меня. А я не хочу. Я уже большая. Достаточно большая, чтобы сделать выбор. — Какой выбор? — Он тоже встал. — Выбор между позором и нищетой? Между замужеством, которое тебя свяжет по рукам и ногам, и одиночеством, с которым ты не справишься? — Выбор — мой. — Я шагнула к двери. — Прощай, Шерлок. — Энола! Я вышла, не оборачиваясь. Спустилась по лестнице, чувствуя, как кружится голова, но не позволяя себе остановиться. Вышла на улицу, вдохнула лондонский воздух, такой привычный, и побрела куда глаза глядят. Ноги сами принесли меня к дому Тьюксберри. Я стояла напротив, смотрела на знакомые окна и понимала, что не могу войти. Не могу сказать ему. Не сегодня. Может быть, завтра. Или послезавтра. Или никогда. Я развернулась и пошла прочь. Лондон жил своей жизнью — спешили куда-то клерки, торговцы зазывали покупателей, дамы в нарядных платьях прогуливались под руку с кавалерами. Я смотрела на них и чувствовала себя инопланетянкой, пришельцем из другого мира. У них всё просто: встретились, влюбились, поженились, родили детей — по порядку, как положено. А у меня — шиворот-навыворот. Я дошла до набережной и долго смотрела на тёмную воду Темзы. В ней отражалось серое небо, и эта бесконечная серость затягивала, успокаивала, обещала забвение. Глупая мысль мелькнула и исчезла. Я не из тех, кто топится в реках. Я из тех, кто плывёт, даже когда тонет. Вечер застал меня в Сохо, в каком-то дешёвом кафе, где я пила уже пятую чашку чая и смотрела, как за окном зажигаются фонари. Хозяйка косилась на меня с подозрением, но не выгоняла — видимо, вид у меня был достаточно жалкий, чтобы вызвать жалость. — Мисс, уже поздно, — сказала она наконец. — Может, вам домой пора? — Да, — ответила я, расплатилась и вышла. Домой. А где мой дом? На Лэмбет-роуд, где я жила одна? На Бейкер-стрит, где меня пытаются запереть? В Безилвейзере, поместье Тьюксберри, куда меня ещё не приглашали? В Фернделл-Холле, у матери, которая даже не знает, что скоро станет бабушкой? Ноги снова принесли меня к знакомому адресу. Но на этот раз — не к дому Тьюксберри, а к дому 221Б. Потому что, как я ни пыталась убежать, единственным местом, где меня могли принять и не выгнать, оставался Шерлок. Я стояла у двери и не решалась войти. Сколько можно? Утром ушла с таким пафосом, а вечером вернулась, как побитая собака. Гордость, Энола, где твоя гордость? Гордость утонула в Темзе вместе с моими наивными представлениями о взрослой жизни. Я поднялась по лестнице. В гостиной горел свет. Я толкнула дверь и вошла. Шерлок сидел в том же кресле, в той же позе, с той же трубкой. Только пепельница была полна окурков — значит, он так и просидел здесь весь день. Ватсона не было видно. — Вернулась, — констатировал он без удивления. — Вернулась. — Долго гуляла. — Долго. — Промокла? — Нет, дождя не было. — Замёрзла? — Немного. — Ела? — Пять чашек чая. — Это не еда. — Я знаю. Мы замолчали. Я стояла посреди комнаты, чувствуя себя ужасно глупо и ужасно уставшей. Шерлок смотрел на меня, и в глазах его не было торжества — только усталость и что-то похожее на боль. — Садись, — сказал он наконец. — Есть холодное жаркое. Миссис Хадсон оставила. Я села. Есть не хотелось, но я заставила себя проглотить несколько кусков, запивая остывшим чаем. Шерлок молча наблюдал. — Я не знаю, что делать, — призналась я, отодвинув тарелку. — Я знаю. — И что? — Для начала — перестать паниковать. Потом — решать проблемы по порядку. — Он отложил трубку, подался вперёд. — Энола, я понимаю, тебе страшно. Мне тоже страшно. Но бегать по городу и мучить себя неизвестностью — не выход. — А какой выход? — Для начала — рассказать Тьюксберри. Он имеет право знать. — Я боюсь. — Знаю. Но это нужно сделать. — А если он... — Если он сбежит или откажется — я лично найду его и заставлю жениться. Или убью. Ещё не решил. Я слабо улыбнулась. Шерлок в своём репертуаре — даже в такой момент не может без мрачных шуток. — А потом? — спросила я. — Потом — свадьба. Как можно быстрее, чтобы избежать сплетен. Потом — ребёнок. Потом — жизнь. — Он помолчал. — Твои расследования придётся отложить. На время. — Навсегда? — Не знаю. Посмотрим. Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Расследования — это всё, что у меня было. Это моя жизнь, моя свобода, моё доказательство, что я чего-то стою. А теперь... — Энола. — Шерлок вдруг подошёл и сел рядом, чего никогда не делал. — Послушай меня. Ребёнок — это не конец. Это... другое. Ты не перестанешь быть собой. Ты просто станешь кем-то ещё. Матерью. Это страшно, да. Но ты справишься. Ты Холмс. — А если не справлюсь? — Справишься. — Он взял мою руку — холодную, дрожащую — и сжал в своей. — Я помогу. Ватсон поможет. Мать, когда узнает, поможет. Ты не одна. Я смотрела на него и не верила глазам. Шерлок Холмс, который никогда не прикасался к людям без крайней необходимости, сидел рядом и держал меня за руку. Шерлок Холмс, который презирал любые проявления чувств, смотрел на меня с такой теплотой, что у меня защипало в глазах. — Прости меня, — прошептала я. — За то, что утром ушла. За то, что наговорила. За то, что вообще впуталась во всё это. — Не извиняйся. — Он покачал головой. — Ты не виновата. Виноват я, что не уследил. Что не научил. Что мать... — Он сжал зубы. — Ладно. Это всё потом. Сейчас важно другое. — Что? — Ты должна пообещать мне одну вещь. — Какую? — Что расскажешь матери. Не сразу, но расскажешь. Максимум через два месяца. Она имеет право знать. Я замерла. Мать. Мама. Эвдория Холмс, которая всегда казалась мне такой сильной, такой независимой, порой и такой... чужой. Что она скажет, когда узнает, что её семнадцатилетняя дочь беременна? — Я боюсь, — призналась я. — Она... она разочаруется во мне. — Она? — Шерлок усмехнулся горько. — Энола, она сама виновата. Она должна была рассказать тебе о жизни, о том, как устроено тело, о последствиях. А она предпочла учить тебя боевым искусствам и шифрам. — Он вздохнул. — Но она твоя мать. И она тебя любит. По-своему, но любит. Она примет. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже тебя люблю. И принял. Хотя мне очень хочется придушить этого виконта. Я рассмеялась сквозь слёзы. Слёзы, которые наконец прорвались — горячие, солёные, облегчающие. Я плакала, уткнувшись в плечо брата, а он гладил меня по голове и молчал. И это молчание было лучше любых слов. — Шерлок, — всхлипнула я. — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. За то, что не выгнал. За то, что... за всё. — Ты моя сестра, — ответил он просто. — Это не обсуждается. Мы сидели так долго. Когда слёзы кончились, я отстранилась, вытерла лицо рукавом и улыбнулась — впервые за этот бесконечный день. — Что теперь? — спросила я. — Теперь — спать. — Он поднялся. — На неделе пойдёшь к Тьюксберри и всё расскажешь. Я провожу. — Один? — Я буду ждать внизу. Но разговаривать будешь сама. Это твоё дело. Я кивнула. Стыд и страх всё ещё жили внутри, но теперь к ним примешивалось что-то ещё. Спокойствие. Уверенность, что я не одна. — Шерлок, — окликнула я, когда он уже дошёл до двери. — М? — Я люблю тебя. Ты знаешь? Он замер на мгновение. Потом обернулся, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Знаю. Я тоже. А теперь спать. Дверь закрылась. Я осталась одна в комнате, но одиночества не чувствовала. Впервые за долгое время — не чувствовала. Завтра будет новый день. Самый страшный в моей жизни. Но я встречу его с поднятой головой. Потому что я Энола Холмс. И я справлюсь.