"Вишневая косточка"

Энола

Начало сентября выдалось на редкость тёплым. Лондон, словно извиняясь за дождливое лето, подарил несколько дней настоящего раннего лета — с бледным солнцем, прозрачным воздухом и лёгкой дымкой над Темзой по утрам. Я стояла на Ницевском бульваре, том самом, который мы с Тьюксберри в шутку называли «Цинк» — наш шифр, наше тайное слово, известное только нам двоим. С тех пор как я узнала о ребёнке, прошло три недели. Три недели, которые растянулись в вечность. Шерлок договорился с Майкрофтом, документы на Фернделл-Холл были почти готовы, Ватсон наблюдал за моим здоровьем с трогательной заботой. Оставалось самое главное — сказать Тьюксберри. Я откладывала этот разговор каждый день. То ссылалась на нездоровье, то на срочные дела, то просто не отвечала на его письма. Он писал каждый день — короткие, тёплые записки, полные любви и беспокойства. «Как ты себя чувствуешь?», «Когда мы увидимся?», «Я скучаю, Энола». А я не могла заставить себя ответить. Потому что каждое письмо напоминало о том, что я должна сказать, и от этого внутри всё сжималось от страха. Сегодня я наконец решилась. Написала коротко: «Встретимся на Цинке. В три». И отправилась на бульвар за час до назначенного времени, чтобы собраться с мыслями. Я сидела на скамейке, сжимая в кармане трубку — просто для спокойствия — и смотрела на прохожих. Дамы в нарядных платьях, кавалеры с тросточками, дети с обручами и мячиками. Обычная жизнь, которая шла мимо, не замечая моего внутреннего урагана. Что я скажу ему? Как начну этот разговор? «Здравствуй, любимый, я жду ребёнка»? Или сначала спросить, любит ли он меня по-прежнему? Или просто разрыдаться у него на плече, как в тот раз? Я не знала. И от этого незнания хотелось провалиться сквозь землю. — Мисс Холмс? — раздалось вдруг рядом. Я подняла голов. Передо мной стоял уличный торговец цветами — пожилой мужчина с корзиной, полной белых роз и сирени. — Вам передали, — сказал он, протягивая букет. — Велено вручить, как только увижу девушку на этой скамейке. Я взяла букет, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Белые розы и сирень. Мои любимые. Перевязанные шёлковой лентой, на которой болталась маленькая записка. «Жди меня. Я уже близко. Т.». Я прижала цветы к груди, вдыхая их аромат, и впервые за долгие недели улыбнулась по-настоящему. Он помнил. Он всегда помнил. Тьюксберри появился через десять минут. Я увидела его ещё издалека — высокую фигуру в светлом сюртуке, быструю походку, развевающиеся на ветру волосы, взволнованное лицо. Он почти бежал по бульвару, расталкивая прохожих, и это было так непохоже на его обычную сдержанность, что я невольно рассмеялась сквозь слёзы. — Энола! — Он подлетел ко мне, схватил за руки, заглянул в лицо. — Боже, как я рад тебя видеть! Ты не представляешь, что я пережил за эти недели! Твои письма, такие короткие, такие холодные… я думал, ты разлюбила меня, или заболела, или… — Тише, — остановила я его, прижимая палец к его губам. — Тише. Я здесь. Я никуда не делась. — Но почему ты не отвечала? Почему не хотела встретиться? — Он не отпускал мои руки, сжимал так, будто боялся, что я исчезну. — Что случилось? Ты похудела, под глазами тени… ты больна? — Нет. То есть… да. То есть… — Я запуталась окончательно и просто ткнулась лицом ему в грудь, пряча слёзы. — Я так боялась этого разговора. Так боялась. — Чего? — Он обнял меня, прижал к себе, гладил по спине, по волосам. — Чего ты боялась? Что бы ни случилось, я с тобой. Я рядом. — Даже если… — Я подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Даже если я скажу то, что изменит всё? — Ничто не изменит того, что я люблю тебя. — Он говорил серьёзно, без тени улыбки. — Ничто. Ты можешь сказать мне всё что угодно. Я не уйду. Не отвернусь. Не перестану любить. Я смотрела в его глаза — такие родные, такие любящие — и чувствовала, как страх понемногу отпускает. Он здесь. Он со мной. Что бы ни случилось дальше, это мы пройдём вместе. — Пойдём, — сказала я, беря его под руку. — Пройдёмся. Мне нужно набраться смелости. — Хоть сто кругов, — ответил он, прижимая мою руку к себе. Мы пошли по бульвару, усыпанному золотыми листьями. Я молчала, собираясь с духом. Он молчал, давая мне время. И в этом молчании было столько тепла, столько доверия, что я поняла: сейчас или никогда. — Я жду ребёнка, — сказала я, глядя прямо перед собой. — Твоего ребёнка. Тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Я не смела повернуть голову, не смела посмотреть на него. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Энола… — Голос его дрогнул. — Ты… ты уверена? — Ватсон подтвердил. Два месяца, может, чуть больше, уже три. — Три месяца… — Он повторил это так, будто пробовал слово на вкус. — Значит, июнь. — Да. Я наконец повернулась к нему. Лицо его было бледным, глаза расширены, но в них не было страха. Было удивление. Потрясение. И что-то ещё, чему я не решалась поверить. — Ты… — Он сглотнул. — Ты боялась, что я уйду? — Да. — Глупая. — Он вдруг схватил меня за плечи, притянул к себе, расцеловал всё лицо — лоб, щёки, нос, губы. — Глупая, глупая, самая лучшая, самая любимая моя глупая девчонка. Думаешь, я способен бросить тебя из-за этого? — Но это же… это позор. Ребёнок вне брака. Твоя семья, твоё положение… — Плевать. — Он отстранился, взял моё лицо в ладони, заставил смотреть в глаза. — Слышишь? Плевать на всё. На семью, на положение, на общество. Ты — моя жизнь. И этот ребёнок — наша жизнь. Я никогда, ни за что не оставлю вас. Я смотрела на него и чувствовала, как слёзы текут по щекам — слёзы облегчения, счастья, благодарности. — Я так боялась, — прошептала я. — Так боялась, что ты… — Тсс. — Он вытер мои слёзы пальцами. — Не надо бояться. Никогда. Я с тобой. Всегда. Мы стояли посреди бульвара, обнявшись, и прохожие обходили нас стороной, думая, наверное, что мы сумасшедшие. Может, так и было. Но это было прекрасное сумасшествие. — Энола, — сказал он вдруг, отпуская меня и делая шаг назад. — Я должен сказать тебе кое-что. — Что? Он опустился передо мной на одно колено. Прямо на асфальт, посреди бульвара, не обращая внимания на изумлённые взгляды прохожих. Достал из кармана маленькую коробочку, открыл её — и на бархатной подушечке сверкнуло кольцо с аметистом, окружённым бриллиантами. — Энола Холмс, — сказал он торжественно, и голос его дрожал от волнения. — Я полюбил тебя с того самого дня, как мы встретились в поезде. Ты была самой удивительной, самой смелой, самой прекрасной девушкой, которую я когда-либо видел. Ты перевернула мою жизнь, заставила меня увидеть мир иначе. Ты рисковала ради меня, спасала меня, верила в меня. И теперь, когда я знаю, что ты носишь под сердцем нашего ребёнка, я хочу быть с тобой всегда. Не из чувства долга — из любви. Потому что без тебя моя жизнь пуста и бессмысленна. Он помолчал, переводя дух, и я видела, как блестят его глаза. — Энола, выйдешь за меня? Станешь моей женой, моей семьёй, моим всем навсегда? Я смотрела на него, на это кольцо, на его лицо, такое родное, такое любимое, и не верила, что это происходит на самом деле. Что после всего страха, всех сомнений, всей боли — он здесь, на коленях, и просит моей руки. — Да, — выдохнула я. — Да, да, тысячу раз да! Он надел кольцо мне на палец — как раз впору, будто специально заказывал, зная размер. Поднялся, прижал меня к себе, поцеловал долго, сладко, так, что мир вокруг перестал существовать. Вокруг зааплодировали. Мы оторвались друг от друга и увидели, что собралась небольшая толпа — прохожие, торговцы, даже пара полисменов — все улыбались, хлопали, кто-то кричал «Горько!», явно не понимая значения слова, но радуясь от души. Я рассмеялась, уткнувшись носом ему в грудь. Он смеялся тоже, обнимая меня, прижимая к себе. — Пойдём отсюда, — шепнул он. — А то сейчас начнут требовать угощения. — Пойдём. Мы пошли по бульвару, держась за руки, и я чувствовала себя самой счастливой девушкой на свете. Солнце светило особенно ярко, листья шелестели особенно нежно, и даже лондонская вонь казалась ароматом рая. — Я должна тебе кое-что ещё сказать, — вспомнила я вдруг. — Что? — Шерлок договорился с Майкрофтом. Фернделл-Холл переходит мне. У нас будет свой дом. Тьюксберри остановился, посмотрел на меня с удивлением. — Фернделл-Холл? То самое поместье твоей матери? — Да. Шерлок как-то убедил Майкрофта. Я не знаю деталей, но дом будет моим. — Энола, это же замечательно! — Он подхватил меня на руки, закружил, рискуя уронить и себя, и меня, и наше общее счастье. — Свой дом! Мы будем жить в своём доме! — Мы? — переспросила я, когда он поставил меня на землю. — Конечно мы. Ты, я, наш ребёнок. И ещё десять детей, если получится. — Десять?! — Я рассмеялась. — Ты с ума сошёл? — Сошёл. По тебе. — Он поцеловал меня в нос. — И нисколько не жалею. Мы пошли дальше, и я думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад я была одна, беременная, перепуганная, не знающая, что делать. А сегодня у меня есть жених, кольцо на пальце, свой дом впереди и любовь, от которой кружится голова. — Тьюксберри, — позвала я тихо. — М? — Ты знаешь, что нас ждёт? Трудности, сплетни, осуждение. Твоя семья может не принять меня. — Знаю. — И ты не боишься? — Боюсь. — Он остановился, посмотрел на меня серьёзно. — Но страх — не причина отказываться от счастья. Мы справимся. Вместе. — Вместе, — повторила я, пробуя слово на вкус. Оно было сладким, как мёд, и тёплым, как его руки. Мы шли по бульвару, и я впервые за долгое время не думала о расследованиях, об опасностях, о будущем. Я просто была — здесь, сейчас, с ним. И этого было достаточно. — Энола, — сказал он, когда мы дошли до конца бульвара. — Я люблю тебя. Больше жизни. Больше всего на свете. — Я знаю. — Я улыбнулась. — Я тоже тебя люблю. И…его. — Нашего малыша, — повторил он, кладя руку мне на живот. — Там, внутри, сейчас живёт наша любовь. — Наша любовь, — согласилась я, почти не веря своим словам. И мы пошли дальше — в новую жизнь, полную неизвестности, но такую прекрасную, потому что мы были вместе.