"Вишневая косточка"

На Лондон опускалась тьма. За окнами завывал ветер, бросая в стёкла пригоршни снега, и где-то вдалеке, заглушаемый этой вьюгой, слышался редкий лай собак. Энола почти не замечала этого — весь её мир сузился до боли, до схваток, которые накатывали волнами, и до голосов, звучащих где-то на периферии сознания. Шерлок сидел рядом, держал за руку и молчал. Ватсон хлопотал у камина, раскладывая инструменты, кипятя воду, готовясь к тому, что должно было случиться. Гектор, вернувшийся с поручения, устроился у ног хозяйки и тихо скулил, словно чувствуя её боль. — Сколько ещё? — прошептала Энола между схватками. — Час, может, два, — ответил Ватсон, не оборачиваясь. — Шейка раскрывается медленно. Для первородящих это нормально. Нужно ждать. Ждать. Это слово стало для неё ненавистным. Ждать, когда кончится боль. Ждать, когда вернётся Тьюксберри. Ждать, когда начнётся самое страшное. — Где он? — спросила она, ни к кому не обращаясь. — Едет, — ответил Шерлок. — Я послал второго констебля, когда первый не вернулся. Он уже в пути. — А если не успеет? — Успеет. Шерлок говорил так уверенно, что Энола почти поверила. Входная дверь хлопнула так громко, что вздрогнули все. Шаги в прихожей — быстрые, тяжёлые, сбивчивые. И голос: — Энола! Тьюксберри влетел в гостиную, не снимая пальто, засыпанный снегом, бледный как смерть. Увидел её, скорчившуюся на диване, замер на мгновение, а потом рухнул рядом на колени, схватил её руки. — Я здесь, — выдохнул он. — Я здесь, любовь моя. Прости, что так долго. Дороги замело, лошади еле шли... я думал, сойду с ума. — Ты здесь, — прошептала она, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Ты здесь. Теперь всё будет хорошо. Он целовал её руки, её лицо, её мокрые волосы, не обращая внимания на присутствующих. Ватсон деликатно отвернулся. Шерлок поднялся, отошёл к окну, делая вид, что рассматривает снежную круговерть. — Что говорят? — спросил Тьюксберри, поднимая голову. — Пока ждать, — ответил Ватсон. — Шейка раскрывается медленно. К полуночи, думаю, начнутся потуги. — Полночь. — Тьюксберри посмотрел на часы. — Сейчас одиннадцать. Час. — Если повезёт — час. — Ватсон помолчал. — Если нет — дольше. Тьюксберри сжал её руку. — Я с тобой. Что бы ни случилось, я с тобой. Энола хотела ответить, но схватка накрыла с новой силой. Она закричала — громко, отчаянно, вцепившись в его руку так, что ногти, наверное, оставили следы. Тьюксберри не отнял руки, только гладил её по спине и шептал что-то бессвязное, успокаивающее. Когда волна отступила, она без сил откинулась на подушки. — Шерлок, — позвал Тьюксберри. — Спасибо, что был с ней. — Не за что, — буркнул тот, не оборачиваясь. — Она моя сестра. — Я знаю. — Тьюксберри помолчал. — И я никогда не забуду, что ты сегодня сделал. Шерлок обернулся. Посмотрел на них — на Энолу, бледную, измученную, но не сломленную, на Тьюксберри, стоявшего на коленях рядом с ней, — и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Я за матерью, — сказал он вдруг. — Что? — Энола приподнялась. — Сейчас? Ночь, метель... — Сейчас, — перебил он. — Ватсон сказал, роды могут затянуться. Мать должна быть здесь. Она имеет право. — Шерлок, это безумие. До Фернделл-Холла несколько часов. Ты застрянешь в снегу, замёрзнешь... — Я Шерлок Холмс, — ответил он с кривой усмешкой. — Я не замерзаю. И не застреваю. А если застряну — значит, так надо. Он уже натягивал пальто, заматывал шею шарфом. Ватсон подошёл, положил руку ему на плечо. — Будь осторожен, друг мой. Эта метель не шутит. — Я всегда осторожен. — Шерлок усмехнулся. — Просто вы этого не замечаете. Он подошёл к дивану, наклонился, поцеловал Энолу в лоб — быстро, почти неуловимо. — Держись, — сказал он тихо. — Я привезу мать. А ты пока не смей рожать без нас. — Постараюсь, — прошептала она. — Постарайся. И он ушёл. Дверь захлопнулась, и через минуту за окнами послышался удаляющийся стук копыт. — Сумасшедший, — выдохнул Тьюксберри. — Наш сумасшедший, — поправила Энола, и на мгновение ей показалось, что боль отступила. Время тянулось бесконечно. Схватки становились всё сильнее, всё чаще, всё невыносимее. Тьюксберри не отходил от неё ни на минуту — держал за руку, вытирал пот, поил водой, шептал слова любви, которые, казалось, единственные удерживали её в реальности. — Я люблю тебя, — повторял он снова и снова. — Я люблю тебя, Энола. Ты справишься. Ты самая сильная. Самая смелая. Самая лучшая. — Я знаю, — шептала она между схватками. — Я знаю. Ватсон то подходил, то отходил, слушал сердцебиение ребёнка, проверял пульс, подбадривал. Часы пробили полночь. Схватки усилились, стали почти непрерывными. — Кажется, начинается, — сказал Ватсон озабоченно. — Мисс Энола, вы чувствуете позывы? — Да, — выдохнула она. — Хочется тужиться. — Пока нельзя, — строго сказал он. — Шейка раскрыта ещё не до конца. Если начнёте тужиться раньше времени — порвёте и себя, и ребёнка. Терпите. — Я не могу... — Можете. — Он взял её за руку. — Ещё немного. Ещё совсем немного. — Сколько? — Час. Может, два. Два часа. Сто двадцать минут. Семь тысяч двести секунд бесконечной боли. — Тьюксберри, — позвала она. — Отвлеки меня. Расскажи что-нибудь. — Что рассказать? — Он растерялся. — Я... я не знаю. — Всё что угодно. Как мы встретились. Как ты понял, что любишь меня. Он улыбнулся — той своей тёплой улыбкой, которая всегда согревала её. — Я понял, что люблю тебя, в тот самый момент, когда ты сунула мне в руку записку в поезде, — начал он. — Ты была такая... живая. Такая настоящая. Не как все эти леди, которые только и умеют, что реверансы делать. — Я не умела делать реверансы, — прошептала она. — И это было прекрасно. — Он поцеловал её руку. — А потом, когда мы встретились в Лондоне, и ты начала расследование... я думал, что схожу с ума. Потому что не мог думать ни о чём, кроме тебя. — А я думала, что ты просто вежливый. — Я был вежливым. И влюблённым. Очень неудобное сочетание. Она попыталась улыбнуться, но схватка снова скрутила тело. — Дыши, — напомнил Ватсон. — Дыши, Энола. Она дышала. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Тьюксберри дышал вместе с ней, и это помогало. — А когда ты понял, что хочешь жениться? — спросила она, когда боль отступила. — В ту ночь, после бала, — ответил он тихо. — Когда мы были вместе. Я смотрел на тебя спящую и понял: не могу жить без тебя. Ни дня. — Ты не говорил. — Боялся спугнуть. Ты была такая... свободная. Я думал, что брак для тебя — клетка. — Для любой другой — клетка, — согласилась она. — Для тебя — нет. Он улыбнулся, прижался губами к её виску. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что выбрала меня. — Не за что, — ответила она. — Это ты меня выбрал. За окнами выла метель. В камине потрескивали дрова. Гектор, уставший от беспокойства, задремал у ног. А они сидели, обнявшись, и ждали. Ждали чуда. Ждали новой жизни. Ждали рассвета. Где-то на заснеженной дороге, в нескольких милях от дома, экипаж Шерлока боролся с метелью. Лошади шли с трудом, проваливаясь в сугробы, кучер ругался сквозь зубы, а сам Шерлок сидел внутри, сжимая в руках трубку и глядя в темноту за окном. — Мы успеем, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Мы обязаны успеть. Где-то там, в Фернделл-Холле, спала его мать, не зная, что через несколько часов станет бабушкой. Где-то там, в доме в семи милях от Бейкер-стрит, его сестра рожала новую жизнь. А он был между ними. Связующее звено. Мост. — Мы успеем, — повторил он и велел кучеру гнать лошадей быстрее. Метель выла, заметая следы, стирая границы между небом и землёй. Но Шерлок Холмс не привык сдаваться. Особенно когда дело касалось его семьи.