"Вишневая косточка"

Энола

Тот день, первый день после рождения Тео и Тэтти, растянулся в бесконечность. Я не знала, что время может течь так медленно и так быстро одновременно. Каждая минута длилась вечность, но когда я смотрела на часы, оказывалось, что прошло всего четверть часа с тех пор, как я в последний раз кормила детей. Ватсон уехал под утро, пообещав вернуться вечером. Мама устроилась в комнате для гостей, но я слышала, как она ходит по дому, чем-то гремит, разговаривает с прислугой. Шерлок уехал вместе с Ватсоном — сославшись на неотложные дела, но я знала: ему нужно было время, чтобы пережить эту ночь. Даже для него, человека, видевшего всякое, рождение племянников оказалось испытанием. Тьюксберри не отходил от меня. Сидел рядом, держал за руку, смотрел на детей так, будто боялся, что они исчезнут, стоит ему отвернуться. Я тоже боялась. Каждый раз, когда Тео или Тэтти затихали во сне, я проверяла, дышат ли они. Каждый раз, когда они начинали плакать, я металась между страхом, что не смогу их успокоить, и облегчением — живые, значит, всё хорошо. — Ты не спала всю ночь, — сказал Тьюксберри, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы осветить всю комнату. — Тебе нужно отдохнуть. — Я не могу, — ответила я, глядя на детей в кроватке. — А вдруг они проснутся? А вдруг я не услышу? — Я услышу. — Он сжал мою руку. — Я разбужу тебя. Обещаю. — А если они заплачут? — Я успокою. — Ты не умеешь. — Научусь. Я посмотрела на него — в его глазах была такая решимость, что я невольно улыбнулась. Он действительно верил, что сможет. И, наверное, сможет. — Час, — сдалась я. — Только час. — Хорошо. Я закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, но удивительно целительный. Проснулась от того, что кто-то плакал. Открыла глаза — Тьюксберри стоял у кроватки, держа на руках Тэтти, и что-то тихо напевал. Девочка не успокаивалась, а Тео вторил ей из кроватки. — Дай сюда, — сказала я, протягивая руки. — Прости, я не смог, — виновато сказал он, передавая мне дочь. — Ты учишься. — Я приложила Тэтти к груди, и она мгновенно затихла, жадно припав к соску. — С Тео то же самое. Просто они хотят есть. — Я покормил бы их, если бы мог, — вздохнул он. — Ты можешь другое. — Я кивнула на Тео. — Возьми его. Подержи. Поговори с ним. Он успокоится. Тьюксберри осторожно взял сына на руки, и мальчик, почувствовав тепло отца, перестал плакать. Только всхлипывал иногда, глядя на него большими глазами. — Здравствуй, Тео, — тихо сказал Тьюксберри. — Я твой папа. Мы с тобой подружимся, обещаю. Я смотрела на них — на мужа с сыном на руках, на дочь у моей груди — и чувствовала, как сердце переполняется чем-то огромным, тёплым, невыразимым. Это было сильнее страха, сильнее усталости, сильнее всего на свете. — Они такие разные, — заметил Тьюксберри, глядя на Тео. — Он спокойнее, кажется. — Она просто голодная была, — возразила я. — А вообще... посмотрим. Говорят, характер проявляется позже. — Я уже вижу. — Он улыбнулся. — Она — твоя. Он — мой. — Почему ты так думаешь? — Потому что она уже сейчас командует, а он терпит. — Он поцеловал сына в лоб. — Но ничего, мы их воспитаем. Я рассмеялась — и тут же пожалела, потому что Тэтти выпустила грудь и недовольно засопела. — Тише, тише, — зашептала я, снова прикладывая её. — Мама пошутила. День тянулся бесконечно. Кормление, смена пелёнок, укачивание, снова кормление. Я чувствовала себя выжатой досуха, но каждый раз, когда смотрела на детей, силы возвращались. Откуда-то брались. Из ниоткуда. Мама помогала — приносила еду, воду, забирала детей, когда я падала без сил. Тьюксберри учился пеленать, и у него получалось всё лучше. К вечеру он уже мог поменять пелёнку быстрее меня, и я смотрела на это с гордостью. — У тебя талант, — сказала я, когда он ловко запеленал Тэтти, которая даже не пикнула. — У меня хороший учитель, — ответил он, улыбаясь. Ватсон приехал, когда уже стемнело. Вошёл тихо, разулся, снял пальто и сразу направился к кроватке. Долго смотрел на спящих детей, потом повернулся ко мне. — Как вы, мисс Энола? — Жива, — ответила я. — Устала, но жива. — Это нормально. — Он сел рядом, взял мою руку, послушал пульс. — Первые дни самые трудные. Потом привыкнете. — К такому нельзя привыкнуть, — возразила я. — Привыкнете, — повторил он. — Организм устроен хитро. Вы будете уставать, но сил хватит. Поверьте моему опыту. Он осмотрел меня, проверил швы, которые наложил ночью, остался доволен. Потом перешёл к детям — слушал дыхание, проверял рефлексы, заглядывал в глаза. — Здоровы, — объявил он. — Крепкие малыши. Для двойни очень хороший вес. Тео чуть крупнее, но это нормально. — А пятна? — спросил Тьюксберри. — На плечах? — Заживёт, — ответил Ватсон. — Через пару недель останутся только розовые следы, а потом побелеют. К году, может, совсем исчезнут. А может, останутся на всю жизнь — родимые пятна. Но это не страшно. Это их отметина. История их рождения. Я посмотрела на детей — на красные пятнышки на их плечах, там, где они были соединены всего сутки назад. Их первая родинка, подумала я. Знак того, что они начинали жизнь вместе. — Ватсон, — позвала я. — Спасибо вам. За всё. — Не за что, мисс Энола. — Он улыбнулся. — Это моя работа. И моё удовольствие — видеть, как появляется новая жизнь. — Останьтесь на ужин, — предложил Тьюксберри. — Вы проделали долгий путь. — С удовольствием. — Ватсон кивнул. — Но сначала я хочу убедиться, что вы, мисс Энола, поели. Когда вы последний раз ели? Я задумалась. Кажется, утром? Или днём? Я не помнила. — Вот именно, — сказал он строго. — Кормящей матери нужно есть. Много и регулярно. Иначе молока не будет. Мама, услышав это, немедленно отправилась на кухню и через полчаса принесла поднос с супом, мясом, овощами и чаем. — Ешь, — приказала она. — Всё до крошки. Я ела. И с удивлением обнаружила, что голодна. Ватсон кивнул удовлетворённо. — Так и должно быть, — сказал он. — Организм восстанавливает силы. После ужина мы сидели в гостиной — я в кресле с Тэтти на руках, Тьюксберри рядом с Тео, мама и Ватсон напротив. За окнами выл ветер, но в доме было тепло и уютно. — Я хочу сказать вам несколько важных вещей, — начал Ватсон. — О детях. О том, что вас ждёт в ближайшие недели. — Мы слушаем, — ответил Тьюксберри. — Первое — кормление. Мисс Энола, вы будете кормить их каждые два-три часа. Днём и ночью. Это нормально. Это нужно для их роста. — Я знаю, — кивнула я. — Уже ощутила. — Второе — сон. Дети спят много, до двадцати часов в сутки. Но просыпаются часто. Не пугайтесь, если они плачут — это единственный способ сообщить вам, что им нужно. — А что им может быть нужно? — спросил Тьюксберри. — Есть, — начал перечислять Ватсон. — Мокрые пелёнки. Холод. Жара. Желание, чтобы их взяли на руки. Иногда просто — потому что они дети. — Просто потому что дети? — удивилась я. — Да. Они привыкают к этому миру. Им страшно, одиноко, непонятно. Ваше присутствие, ваше тепло успокаивают их. Поэтому не бойтесь брать их на руки. От этого они не избалуются, вопреки старым сказкам. — Хорошо. — Третье — купание. Я покажу вам завтра, как правильно. Купать нужно каждый день, вечером, перед последним кормлением. Это успокаивает и помогает уснуть. — Каждый день? — Тьюксберри округлил глаза. — Каждый день, — подтвердил Ватсон. — И поверьте, это будет самым приятным моментом дня. Дети любят воду. Он говорил ещё долго — о температуре в комнате, о прогулках, о прививках, о том, какие бывают детские болезни и когда нужно вызывать врача. Я слушала и чувствовала, как страх, живший во мне все эти месяцы, понемногу отступает. Всё можно узнать. Всему можно научиться. — Главное, — подвёл итог Ватсон, — доверяйте себе. Вы — их мать. Вы чувствуете их лучше любого врача. Если вам кажется, что что-то не так — значит, не так. Зовите меня. Я приеду в любое время. — Спасибо, — прошептала я. — Огромное спасибо. Он уехал поздно, пообещав заглянуть через пару дней. Мы остались одни — я, Тьюксберри, двое детей и мама, которая ушла к себе, сказав, что завтра будет долгий день. Ночью, когда Тео и Тэтти уснули после кормления, я сидела у их кроватки и смотрела, как они дышат. Маленькие грудки вздымались и опускались в унисон. Такие беззащитные. Такие прекрасные. — О чём ты думаешь? — Тьюксберри подошёл сзади, обнял за плечи. — О том, что они — чудо, — ответила я. — Настоящее чудо. — Да, — согласился он. — Чудо, которое мы сделали вместе. Я повернулась к нему, прижалась лицом к груди. — Ты устал? — спросила я. — Очень, — признался он. — Но это хорошая усталость. — Пойдём спать. Ватсон сказал, что через три часа будет следующее кормление. — Пойдём. Но мы ещё долго стояли у кроватки, глядя на детей. Не могли оторваться. Не могли насмотреться. — Энола, — сказал Тьюксберри тихо. — Я никогда не думал, что можно так любить. Что сердце может разрываться от нежности. Что можно смотреть на два маленьких сморщенных лица и чувствовать себя самым счастливым человеком на земле. — Я тоже, — ответила я. — Я тоже. Мы пошли спать, но я знала: через три часа проснусь снова. И буду кормить, менять пелёнки, укачивать. И это будет самым лучшим занятием в моей жизни.