"Вишневая косточка"

Энола

Девять месяцев. Почти триста дней(я сама не замечала, как считала день за днём) с тех пор, как Тео и Тэтти появились в нашей жизни, и каждый день приносил что-то новое. Сейчас они уже не просто лежали там, куда их положат — они были везде. Ползали со скоростью маленьких торпед, забирались под мебель, пытались вставать, держась за всё, что попадалось под руку, и исследовали мир с таким энтузиазмом, что я иногда ловила себя на мысли: как мы вообще выживаем? — Мама, смотри! — кричал Тьюксберри из гостиной, и я уже знала, что это значит: кто-то из детей добрался до чего-то, до чего не должен был. — Я не мама, — отвечала я автоматически, входя в комнату. — Я Энола. А ты — папа. — Но они же не понимают разницы, — возражал он, вытаскивая Тэтти из-под кресла, куда она умудрилась залезть за три секунды. — Понимают, — уверенно сказала я. — Они всё понимают. Просто не говорят. Конечно, я понимала, что им никогда не понять разницу между «Энола» и «мама», ведь я для них буду ей на всю жизнь. Но чтобы Тьюксберри называл меня «мамой» - ни за что! Сама не знаю почему, но я себя в этой роли видела меньше, пусть и любила детей. — Почему ты против? Разве ты для них не мама? — как то раз поздно вечером спросил Тьюксберри с улыбкой. — Для них я — мама, а ты — папа. — серьёзно ответила я. В кроватке, над которой мы склонились, наблюдая как спят эти непоседы, дернулась Тэтти, но потом сразу успокоилась. Перейдя на шёпот, я посмотрела на него. — Идём спать, папа. — Значит ты меня можешь называть папой, а я тебя нет? — его тон стал более ироничным. Выходя из комнаты, Тьюксберри меня приобнял. — Почему? — Потому что ты — тот, кто их создал и теперь тратит почти всё своё время на их воспитание. — я отстранилась, возможно сильно измоталась за тот день, но закрыла разговор. — Никогда бы не представила себя матерью… За последние недели я заметила, как дети реагируют на слова. Когда я говорила «папа», они оба поворачивали головы в сторону Тьюксберри. Когда я говорила «Гектор», они начинали искать глазами собаку. Они понимали. Точно понимали. Но сами говорить пока не торопились. Тэтти издавала множество звуков — требовательных, громких, иногда похожих на настоящие слова, но это было просто гуление. Тео был более молчаливым, предпочитая выражать эмоции взглядами и жестами. — Па-па-па-па, — повторяла я, показывая на Тьюксберри. — Папа. Тэтти смотрела на меня своими огромными глазами, потом переводила взгляд на отца и молчала. — Ма-ма-ма-ма, — учил Тьюксберри, показывая на меня. — Мама. Тео сосредоточенно жевал край своего одеяла и делал вид, что не слышит. — Они нас игнорируют, — жаловалась я маме, которая приехала навестить внуков. — Они вас изучают, — поправляла она. — Им нужно время. Всему своё время. Время шло. Дети росли, и с каждым днём становилось всё труднее за ними уследить. Тэтти оказалась настоящим исследователем — она лезла везде, где только можно, открывала шкафчики, вытаскивала вещи, пыталась залезть на диван. Тео был спокойнее, но тоже не отставал — он предпочитал изучать предметы более тщательно, подолгу рассматривая их, прежде чем попробовать на зуб. — Она в тебя, — говорил Тьюксберри, глядя, как Тэтти методично опустошает нижнюю полку книжного шкафа. — Такая же непоседливая. — А он в тебя, — отвечала я, кивая на Тео, который сидел с игрушечным медведем и что-то серьёзно ему объяснял на своём языке. — Терпеливый и задумчивый. — Интересно, кем они вырастут, — задумчиво сказал Тьюксберри. — Надеюсь, счастливыми, — ответила я. — Остальное неважно. Однажды вечером, когда дети уже спали, мы сидели в гостиной, и Тьюксберри вдруг сказал: — Знаешь, мне так нравится, когда ты называешь меня папой. — Я всегда тебя так называю, — удивилась я. — При них — да. Но когда мы одни... — Он замялся. — Ты зовёшь меня по имени. И это правильно. Но иногда, когда ты говоришь «папа» при детях, у меня внутри что-то переворачивается. — От счастья? — Наверное. — Он улыбнулся. — От осознания, что я — папа. Что у меня есть ты и они. Что мы — семья. Я перебралась к нему на колени, обняла за шею. — Ты самый лучший папа на свете, — сказала я серьёзно. — И самый лучший муж. И самый лучший друг. — А ты — самая лучшая мама, — ответил он. — И жена. И детектив. И всё на свете. — Даже когда я забываю постирать пелёнки? — Даже тогда. Мы рассмеялись и поцеловались, и этот вечер был таким же тёплым, как и все предыдущие. А утром случилось то, что перевернуло наш мир. Я кормила Тео завтраком — он сидел в своём стульчике и с сосредоточенным видом размазывал пюре по подносу. Тэтти уже поела и теперь ползала по полу, исследуя кухонные шкафчики. Тьюксберри пил чай и читал газету — картина идеального утра. — Папа, — вдруг сказала Тэтти. Я замерла с ложкой в воздухе. Тьюксберри уронил газету. — Что? — переспросил он. — Папа! — повторила Тэтти громче и требовательнее. Она сидела на полу и смотрела на отца, протягивая к нему ручки. — Папа! — Она... она сказала, — выдохнул Тьюксберри. — Она сказала «папа»! — Иди к ней, — прошептала я, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. Он вскочил, подбежал к дочери, подхватил её на руки. Тэтти обхватила его за шею и довольно что то залепетала. — Папа, папа, папа, — повторяла она, тыкая пальчиком ему в нос. — Я папа, — сказал Тьюксберри, и голос его дрожал. — Я твой папа, Тэтти. Я смотрела на них и плакала. Просто сидела и плакала от счастья. Тео, забыв о пюре, смотрел на сестру с удивлением. — Мама, — сказал он вдруг. Я повернулась к нему, думая, что ослышалась. — Что? — Мама, — повторил он, глядя прямо на меня своими разными глазами. И улыбнулся. — Тео! — Я выхватила его из стульчика, прижала к себе. — Ты сказал «мама»! Ты сказал! — Мама, — подтвердил он, довольно жмурясь. Мы стояли посреди кухни — я с Тео, Тьюксберри с Тэтти — и смотрели друг на друга сквозь слёзы. — У них первые слова, — сказала я. — Одновременно. — У неё — «папа», у него — «мама», — кивнул он. — Они разделили. — Как и при рождении, — улыбнулась я. — Одно целое, разделённое на двоих. — Навсегда, — ответил он. Мы обнялись, прижимая детей к себе, и в этом объятии было столько любви, что, казалось, она могла осветить весь Лондон. — Папа, — сказала Тэтти, дёргая Тьюксберри за ухо. — Мама, — повторил Тео, тыкая пальцем мне в щёку. — Мы — мама и папа, — сказала я. — Навсегда. — Навсегда, — согласился Тьюксберри. И этот день стал ещё одним счастливым днём в нашей жизни. Потому что наши дети заговорили. Потому что их первыми словами были мы. Потому что мы были семьёй. Вечером, когда дети уснули, мы сидели у их кроватки и слушали, как они сопят во сне. — Тэтти сказала «папа», — прошептал Тьюксберри. — Я думал, первым словом будет «мама». Все дети сначала говорят «мама». — Значит, она папина дочка, — улыбнулась я. — Как и должно быть. — А Тео сказал «мама». — Он покачал головой. — Мой сын — мамин сынок. — Они разделили, — повторила я. — Как и при рождении. Одно целое на двоих. — Они всегда будут вместе, — сказал Тьюксберри. — И мы всегда будем рядом. Мы поцеловались над спящими детьми и пошли спать. За окнами шумел ветер, но в доме было тепло и спокойно.