"Вишневая косточка"

… Энола выбралась наружу, прижимая к себе свёрток с подарками, и чуть не упала — ноги заплетались после бессонной ночи и выпитого коньяка. Кучер участливо поддержал её под локоть. — Донести, миссис? — Сама, — отмахнулась она, расплачиваясь. — Идите отдыхайте. Дверь открылась прежде, чем она успела достать ключ. Тьюксберри стоял на пороге в халате нараспашку, с взлохмаченными волосами и тёмными кругами под глазами. Вид у него был такой, будто он тоже не сомкнул глаз всю ночь. — Энола, — выдохнул он, втаскивая её в дом. — Я с ума сошёл. Где ты была? Я посылал записку на Бейкер-стрит, мне ответили, что вы ушли куда-то... — Всё хорошо, — перебила она, прижимаясь к нему и чувствуя, как родное тепло разливается по телу. — Мы просто... расследовали. Много говорили. Много пили. — Она хихикнула, что было на неё совсем не похоже. — Смотри, что Шерлок дал. Она развернула свёрток прямо в прихожей. Бутылка итальянского игристого с золотой этикеткой и кальян — высокий, изящный, с медными трубками и стеклянной колбой, переливающейся в свете газового рожка. — Это что? — Тьюксберри уставился на диковинный предмет. — Кальян, — объяснила Энола, пытаясь сфокусировать взгляд. — Восточная штука. Табак через воду курят. Шерлок сказал, с таможни, конфисковали. — Она подняла на него глаза, и в них заплясали знакомые искры. — Предлагаю опробовать. — Ты пьяна, — констатировал он, но в голосе звучала нежность, а не упрёк. — Немного, — согласилась она, едва понимая, что лжёт. — И что? Давно мы не позволяли себе... ничего. Только дети, работа, дети, работа. А сегодня... — Она прижалась к нему теснее. — Сегодня дети спят. Сегодня мы можем побыть просто нами. Он смотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что у Энолы перехватило дыхание. — Хорошо, — сказал он наконец. — Иди переодевайся. А я разберусь с этим. Она поднялась наверх, стараясь ступать тихо, чтобы не разбудить детей. Заглянула в детскую — Тэтти раскинулась звёздочкой, скинув одеяло, Тео спал на боку, подложив ладошку под щёку. Гектор поднял голову, вильнул хвостом и снова улёгся, убедившись, что хозяйка вернулась. В спальне она зажгла лампу и подошла к шкафу. Пеньюар — тот самый, винного цвета, из тончайшего шёлка, который Тьюксберри подарил ей когда то давно. Она надевала его всего раз, постеснялась, спрятала. А сегодня... Сегодня был подходящий день. Она разделась догола, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи. Надела пеньюар — ткань скользнула по телу, оставляя ощущение невесомости. Из ящика достала чулки — тоже винные, ажурные, на поясе с тонкими резинками. Надела их медленно, смакуя каждое движение, чувствуя, как внутри разгорается знакомое тепло. Туфли на высоком каблуке — последний штрих. Взглянула на себя в зеркало: волосы растрёпаны, щёки горят, глаза блестят. Она была прекрасна, и она это знала. — Господи, — саркастично выдохнула она своему отражению. — Ну и куда ты собралась? Ответа не было. Только предвкушение, сладкое и тягучее, разливалось по венам. В гостиной Тьюксберри уже разобрался с кальяном. Он стоял на низком столике перед диваном, в колбе переливалась вода, на блюдце золотился табак. Рядом — открытая бутылка шампанского в ведёрке со льдом и два высоких бокала. — Вау, — только и сказал он, когда Энола вошла. Она медленно прошла к дивану, чувствуя его взгляд на себе. Каждый шаг, каждый шелест шёлка, каждое покачивание бёдер — всё это было сейчас только для него. — Нравится? — спросила она, останавливаясь напротив. — Ты... — Он сглотнул, не в силах подобрать слова. — Ты невероятна. — Я знаю. — Она улыбнулась и опустилась на диван, грациозно, как кошка. — Наливай. Он разлил шампанское, подал ей бокал. Пальцы их соприкоснулись, и Энола почувствовала, как по коже побежали мурашки. — За что пьём? — спросила она, глядя ему в глаза поверх бокала. — За нас, — ответил он. — За то, что мы есть друг у друга. — За нас. Они выпили. Шампанское заиграло пузырьками на языке, ударило в голову, смешиваясь с остатками коньяка. Энола отставила бокал и взялась за кальян. — Смотри, — сказала она, ловко забивая табак. — Шерлок когда то рассказал, как это делать. Говорит, у восточных мудрецов это помогает думать. — А нам поможет? — Нам поможет расслабиться. Она раскурила уголь, приложилась к мундштуку, сделала глубокую затяжку. Дым прошёл через воду, мягкий, прохладный, пахнущий вишней и чем-то пряным. Она протянула мундштук Тьюксберри. — Попробуй. Он затянулся, закашлялся, засмеялся. — Непривычно. — Привыкай. — Она взяла бокал, отпила ещё. — Знаешь, сегодня мы с Шерлоком и Ватсоном почти дошли до разгадки. Почти. А потом выпили столько, что забыли, с чего начали. — И что вы надумали? — Что где-то есть женщина. Рыжая. Она связана с Монтгомери. Она может быть новой Алой Дамой. — Энола затянулась снова, выпуская дым тонкой струйкой. — Или её дочерью. Или ученицей. — И вы будете её искать? — Будем. Завтра. А сегодня... — Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Сегодня я хочу забыть обо всём. Хочу быть только с тобой. Он молчал, глядя на неё. В свете камина и ламп его глаза казались золотистыми, и в них горело то самое, что она помнила с первых дней их близости. — Ты даже не представляешь, как я скучал, — сказал он тихо. — По тебе. По нам. По этому. — Представляю. — Она отставила кальян, поставила бокал. — Потому что я скучала так же. Она потянулась к нему, обвила руками шею, притянула для поцелуя. Губы встретились — сначала осторожно, пробуя, потом всё смелее, глубже, отчаяннее. Энола чувствовала его руки на своей талии, на спине, на бёдрах, и каждое прикосновение зажигало искры под кожей. — Ты пахнешь дымом и шампанским, — прошептал он, отрываясь от её губ. — И всё равно вкусно. — Заткнись и целуй меня. Он засмеялся и подчинился. Поцелуй длился вечность. Она забыла, где находится, забыла о детях наверху, о расследовании, об опасности. Остались только его губы, его руки, его запах — такой родной, такой любимый. Она отстранилась, перевела дыхание и скользнула вниз, опускаясь на колени перед диваном. Посмотрела на него снизу вверх, расстегнула пуговицу на его брюках. — Энола... — выдохнул он. — Тсс. — Она приложила палец к его губам. — Позволь мне. Она высвободила его член — уже твёрдый, напряжённый, готовый. Провела пальцами по длине, чувствуя, как он вздрагивает. Наклонилась, коснулась языком головки, слизывая выступившую смазку. — Чёрт, — выдохнул Тьюксберри, откидывая голову на спинку дивана. Она улыбнулась и взяла его в рот. Глубоко, насколько могла, чувствуя, как он заполняет её рот, как пульсирует на языке. Двигалась ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, наслаждаясь его стонами, его пальцами, вцепившимися в её волосы. — Энола, я сейчас... — прохрипел он. Она отстранилась, облизнула губы. — Не сейчас, — сказала она хрипло. — Я хочу по-другому. Она встала, медленно, соблазнительно, глядя ему в глаза. Пальцами скользнула по шнуровке пеньюара, распустила её. Шёлк упал к ногам, открывая её тело — грудь, плоский живот, винные чулки на поясе. — Боже, — выдохнул он. — Ты само совершенство. — Посмотрим, — усмехнулась она, поворачиваясь к нему спиной и медленно наклоняясь, чтобы поднять бокал с пола. Знаешь, что я люблю в этих чулках? — спросила она, выпрямляясь и делая глоток шампанского. — То, как они подчёркивают ноги. Как ты смотришь на меня в них. Она прошлась перед ним, покачивая бёдрами, прикурила от забытой сигареты, затянулась, выпуская дым к потолку. Остановилась, развернулась, оперлась руками о спинку кресла, выгнув спину, отставив ногу в сторону. — Нравится вид? — спросила она через плечо, глядя на него из-под растрёпанных волос. Он поднялся с дивана, подошёл к ней сзади. Она чувствовала его дыхание на своей спине, его руки на бёдрах, его член, прижимающийся к ней сквозь ткань брюк. — Ты играешь с огнём, — прошептал он ей в ухо. — Я люблю огонь. — Она откинулась назад, прижимаясь к нему. — Люблю, когда ты горишь. Он развернул её к себе, впился в губы поцелуем — жадным, голодным, почти звериным. Руки его сжимали её ягодицы, приподнимая, и она обхватила его ногами, чувствуя, как он прижимает её к стене. — Здесь? — выдохнул он. — Где угодно. Сейчас. Он опустился на диван, увлекая её за собой. Она оказалась сверху, оседлав его бёдра. Наклонилась, целуя его грудь, живот, спускаясь ниже. Но он перехватил её, перевернул, нависая сверху. — Я хочу видеть твои глаза, — сказал он хрипло. Он вошёл в неё медленно, плавно, позволяя почувствовать каждое движение, каждое растяжение. Энола выгнулась, застонала, вцепившись в его плечи. Год почти без близости — год тихих, осторожных ночей, когда они боялись разбудить детей — и вот сейчас этот голод вырывался наружу. — Быстрее, — попросила она. — Пожалуйста. Он подчинился. Движения стали резче, глубже, яростнее. Она кричала — в голос, не сдерживаясь, забыв обо всём. Каждый толчок выбивал из неё воздух, каждое движение приближало к краю. — Тихо, — прошептал он, хотя сам дышал тяжело. — Дети услышат. — Плевать! — выкрикнула она, впиваясь ногтями в его спину. — Пусть слышат, что их родители любят друг друга! Он засмеялся сквозь стоны и ускорился ещё. Комната плыла перед глазами, свечи на камине расплывались в огненные пятна, и Энола чувствовала, как приближается разрядка — мощная, неудержимая, сметающая всё на своём пути. — Сейчас, — выдохнула она. — Сейчас... Она кончила с криком, выгнувшись дугой, чувствуя, как тело сжимается вокруг него в судорогах наслаждения. Он кончил следом, уткнувшись лицом в её шею, тяжело дыша, и последние толчки были уже почти бессознательными. Они лежали, сплетённые, мокрые от пота, не в силах пошевелиться. Энола чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в унисон с её собственным. — Я люблю тебя, — прошептала она в тишину. — Больше жизни. — Я знаю, — ответил он, поднимая голову и глядя на неё. — Я тоже тебя люблю. Безумно. Она попыталась встать, но ноги не держали — сказались алкоголь, табак и то, что только что произошло. — Это было... — начала она. — Потрясающе, — закончил он. — Самое потрясающее, что было за последний год. — Самое потрясающее, что было в принципе, — поправила она, смеясь. Он подхватил её на руки, и она обвила его шею, прижимаясь к мокрой груди. — Ты куда? — спросила она. — Наверх. — Он ногой толкнул дверь спальни. — Мы ещё не закончили. Она хотела ответить, но он уже нёс её к кровати. Бросил на простыни, навис сверху, впился в губы поцелуем, не давая сказать ни слова. Руки его скользили по её телу, находя самые чувствительные места, и она снова загоралась, снова хотела, снова горела. — Развернись, — прошептал он хрипло. Она перевернулась на живот, приподнялась на коленях, чувствуя, как он входит в неё сзади — резко, глубоко, без подготовки. И это было именно то, чего она хотела — той дикой, первобытной страсти, которая выжигала всё лишнее. Она кричала в подушку, сжимая простыни, чувствуя каждый его толчок, каждое движение, каждое дыхание на своей спине. И когда оргазм накрыл снова — ещё сильнее, ещё ярче, чем в первый раз — она позволила себе кричать. Громко, не стесняясь, забыв о детях, о приличиях, обо всём на свете. Потом была ночь. Долгая, бесконечная ночь, полная поцелуев, прикосновений, стонов и смеха. Они любили друг друга снова и снова, словно навёрстывая упущенное, словно доказывая, что их чувства живы, что они нужны друг другу. Под утро, когда за окнами начало светать, Энола лежала, прижавшись к мужу, и слушала, как бьётся его сердце. — Ты не жалеешь? — спросил он тихо. — О чём? — Обо всём. О нас. О том, что мы... — Никогда, — перебила она. — Ни о чём не жалею. Ты — лучшее, что со мной случилось. Они — лучшее. А это... — Она провела рукой по его груди. — Это просто напоминание, что мы живы. Что мы любим. Он поцеловал её в лоб, и она закрыла глаза, чувствуя, как проваливается в сон — тёплый, безопасный, наполненный его присутствием. Где-то внизу звякнула брошенная трубка кальяна. Где-то наверху вздохнул во сне Гектор. А они лежали, обнявшись, и это было самым правильным, что могло быть в этом мире.