"Вишневая косточка"

Экипаж ещё не успел остановиться, а Энола уже распахнула дверцу, прижимая к себе безжизненное тело сына. Ноги подкосились, когда она ступила на землю, но она устояла — только чудом, только силой воли, которая уже не принадлежала ей, а принадлежала этому маленькому человеку на руках. — Помогите! — закричала она в темноту. — Кто-нибудь! Дверь дома распахнулась мгновенно. Тьюксберри выбежал на крыльцо, и Энола навсегда запомнила его лицо в этот момент — побелевшее, с расширенными глазами, с остановившимся сердцем. — Что... — начал он и осекся, увидев сына. — Помоги, — выдохнула Энола, передавая ему Тео. — Пуля. В голову. Тьюксберри принял сына так осторожно, будто тот был сделан из тончайшего стекла. Кровь из раны заливала его руки, его рубашку, но он не замечал — только смотрел на бледное лицо мальчика, на закрытые глаза, на безжизненно повисшие ручки. — Господи, — прошептал он. — Господи, нет. — Наверх, — скомандовала Энола, уже взяв себя в руки. — Кладите на кровать. Ватсон будет с минуты на минуту. Я послала Гектора. — Гектора? — переспросил Тьюксберри, поднимаясь по лестнице. — Да. Он найдёт. Тэтти, которую Шерлок всё это время держал на руках, наконец зарыдала в голос. — Тео! — кричала она. — Тео, не умирай! — Татьяна, — Шерлок прижал её к себе, зажимая рот рукой. — Тихо. Тэтти, надо тихо. Ты мешаешь. — Шерлок, — Энола обернулась к нему. — Останься с ней. И... найди того. Кто стрелял. — Я его уже взял, — ответил Шерлок. — Он в экипаже, связанный. — Хорошо. — В её глазах мелькнуло что-то, чего Шерлок никогда раньше не видел. — Я потом с ним поговорю. Она побежала наверх. В спальне Тьюксберри уже уложил Тео на кровать, снял с него пальто, расстегнул рубашку. Рана на виске кровоточила — не сильно, но пугающе, потому что была так близко к голове, к мозгу, к жизни. — Что делать? — спросил он, глядя на жену с отчаянием. — Я не знаю, что делать. — Ждать, — ответила Энола, опускаясь на колени у кровати и беря сына за руку. — Ждать Ватсона. И молиться. Она не молилась никогда. Не умела. Но сейчас её губы сами шептали какие-то слова — не молитвы, просто обещания, клятвы, мольбы. — Только живи, — шептала она. — Только живи, мой маленький. Я всё отдам. Всё, что угодно. Только живи. Тео не отвечал. Он лежал неподвижно, и только слабое, едва заметное дыхание говорило о том, что жизнь ещё теплится в этом маленьком теле. — Энола, — Тьюксберри опустился рядом, взял её за плечи. — Что случилось? Как это произошло? — Я не знаю, — ответила она, не отрывая взгляда от сына. — Мы взяли того, кто был с Монтгомери. Молодой, безумный. Он стрелял. Мы не видели, откуда. Пуля прилетела откуда-то сбоку. Я думала, она прошла мимо. А потом Тэтти закричала... Она замолчала, сжимая руку сына. Тьюксберри смотрел на неё, и в его глазах боролись страх за сына, любовь к жене и что-то ещё — тёмное, тяжёлое, что росло с каждой секундой. — Ты взяла их с собой, — сказал он тихо. — Ты взяла наших детей на перестрелку. — У меня не было выбора, — огрызнулась она. — Ты был в Лондоне. Прислуги нет. Я не могла оставить их одних. — Могла не ехать сама. — Должна была. — Ради чего? — В его голосе зазвенела сталь. — Ради какого-то дела? Ради поимки какого-то Монтгомери? Ты рискнула нашими детьми! — Я не рисковала! — Энола вскочила, лицо её исказилось. — Я спрятала их в безопасном месте. Я была рядом. Я... — Ты была рядом, а он сейчас лежит с пулей в голове! — Тьюксберри тоже встал, и теперь они стояли друг напротив друга, разделённые кроватью с их умирающим сыном. — Ты думала, что справишься. Ты всегда думаешь, что справишься. А теперь Тео... Он не договорил, голос сорвался. Энола смотрела на него и видела боль, которую сама причинила. Такую же острую, как та пуля, что вошла в голову их сына. — Я не хотела, — прошептала она. — Я никогда не хотела... — Ты никогда не хочешь, — перебил он. — Ты просто делаешь. Расследуешь, рискуешь, ввязываешься. А мы... мы всегда рядом. Мы всегда ждём. И всегда боимся. — Ты знал, на ком женился, — тихо сказала она. — Знал! — крикнул он. — Знал, что ты детектив. Знал, что ты рискуешь. Но я думал... я надеялся, что дети изменят тебя. Что ты станешь осторожнее. Что ты будешь думать не только о деле, но и о них. — Я думаю о них! — Недостаточно! — Он ударил кулаком по стене, и Энола вздрогнула. — Если бы ты думала о них достаточно, ты бы не тащила их в самое пекло. Ты бы оставила это дело. Ты бы... — Он замолчал, тяжело дыша. — Ты бы выбрала их. — Я выбираю их, — выдохнула она. — Всегда. Просто по-своему. — Твоё «по-своему» сейчас лежит без сознания. — Он отвернулся, закрыл лицо руками. — Господи, Энола. Что мы будем делать, если он... — Не смей! — Она рванула к нему, схватила за руки. — Не смей даже думать об этом. Он будет жить. Он сильный. Он выживет. — Откуда ты знаешь? — Он посмотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы. — Откуда ты можешь знать? — Потому что он мой сын. — Она прижалась к нему, чувствуя, как дрожит его тело. — Потому что он твой сын. Потому что мы не позволим ему уйти. Внизу хлопнула дверь. Через минуту по лестнице загрохотали шаги, и в спальню влетел Ватсон — запыхавшийся, с саквояжем в руках, бледный как полотно. — Где он? — выдохнул он. — Здесь, — Энола отстранилась от мужа, уступая место. Ватсон подошёл к кровати, склонился над Тео. Осмотрел рану, послушал пульс, заглянул в зрачки. Лицо его становилось всё мрачнее. — Пульс есть, — сказал он. — Дыхание есть. Зрачки реагируют, но слабо. Пуля прошла по касательной, но задела височную кость. Осколки могли попасть внутрь. — Что это значит? — спросил Тьюксберри, сжимая кулаки. — Это значит, что я должен извлечь их, — ответил Ватсон, открывая саквояж. — Немедленно. И это значит, что я не знаю, какие будут последствия. Он может прийти в себя через час. Может через день. Может через неделю. Может никогда. — Никогда? — эхом отозвалась Энола. — Я сказал — может. Не значит, что так будет. — Ватсон уже раскладывал инструменты, руки его двигались быстро и уверенно. — Мне нужен свет. Много света. И горячая вода. И кто-то, кто будет держать его. — Я буду, — вызвался Тьюксберри. — Я, — одновременно сказала Энола. Ватсон посмотрел на них. — Вы оба будете мешать, — сказал он жёстко. — Один. Кто спокойнее? Тьюксберри и Энола переглянулись. В её глазах стояли слёзы, в его — решимость. — Я, — сказал он. — Иди к Тэтти, Энола. Ей сейчас нужна мать. — Но... — Иди, — повторил он твёрдо. — Я справлюсь. Она хотела возразить, но увидела в его глазах нечто, заставившее замолчать. Там была не только боль. Там было обвинение. И обещание, что этот разговор ещё не закончен. — Я буду внизу, — сказала она тихо. — Если что... — Я позову. Она вышла. В коридоре стоял Шерлок с Тэтти на руках — девочка уже не плакала, только всхлипывала, уткнувшись носом в плечо дяди. — Где он? — спросила Тэтти, увидев мать. — Где Тео? — С папой, милая. Доктор Ватсон его лечит. — Он умрёт? Энола замерла. Четыре года. Её четырёхлетняя дочь спрашивает, умрёт ли брат. — Нет, — ответила она твёрдо. — Он не умрёт. Он сильный. — Ты обещаешь? — Обещаю. Она взяла дочь на руки, прижала к себе, чувствуя, как дрожит маленькое тельце. Шерлок молча стоял рядом, и впервые в жизни Энола видела в его глазах что-то, похожее на беспомощность. — Тот парень, — сказал он тихо. — В экипаже. Я его допросил. — И? — Он убийца. Тот самый, что стрелял в подростков три года назад. Он работал на кого-то, кого называет «Глава». Монтгомери был только пешкой. — Кто Глава? — Не знает. Или не говорит. Но он здесь, в Лондоне. И он хочет уничтожить всё, что связано с короной. Энола кивнула. Всё это было важно, но сейчас — не имело значения. — Шерлок, — позвала она. — Забери Тэтти к себе. На Бейкер-стрит. Там безопасно. — А ты? — Я останусь здесь. С ним. Шерлок посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул. — Я вернусь, как только устрою её, — сказал он. — И привезу Ватсону всё, что нужно. Он забрал Тэтти, которая уже засыпала от усталости и шока, и ушёл. Энола осталась одна в коридоре, слушая, как за дверью спальни звучат голоса — Ватсона, отдающего короткие приказы, и Тьюксберри, отвечающего односложно. Она спустилась вниз, в гостиную, и села в кресло. Руки дрожали. Всё тело дрожало. Она смотрела на огонь в камине и не видела его — только лицо Тео, бледное, безжизненное, с кровью на виске. — Прости, — прошептала она в пустоту. — Прости меня, мой мальчик. Ответа не было. Только тиканье часов на камине, отсчитывающих минуты, которые тянулись бесконечно. Десять. Одиннадцать. К полуночи дверь спальни открылась. Вышел Ватсон — усталый, с красными от бессонницы глазами, в окровавленной рубашке. — Жив, — сказал он, встречая её взгляд. — Пулю извлёк, осколки собрал. Он в коме, мисс Энола. Глубокой. Может продлиться день, может месяц. Я не знаю. — Но он жив, — выдохнула она. — Да. Жив. Она закрыла глаза и заплакала. Впервые за эту долгую, страшную ночь — заплакала. Ватсон подошёл, положил руку на плечо. — Идите к нему, — сказал он. — Он вас не слышит, но... говорят, это помогает. Она поднялась наверх. Тьюксберри сидел у кровати, держа сына за руку. Увидев её, он поднял голову. Глаза его были пусты. — Жив, — сказал он. — Знаю. Она подошла, села рядом, взяла другую руку Тео. Маленькую, тёплую, живую. — Мы здесь, — прошептала она. — Мы с тобой, малыш. Возвращайся. …