"Вишневая косточка"

Дверь в спальню закрылась за мной с тихим, почти неслышным щелчком. Я прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Там, внутри, остались Тьюксберри и Тео — муж, сидящий у кровати сына, и сын, который не открывает глаза. Который может не открыть их никогда. Я сползла по двери вниз, села на пол, обхватила колени руками. Дрожь пробирала до костей, хотя в доме было тепло. Где-то внизу, в гостиной, Ватсон приводил в порядок инструменты и пил чай — я слышала его шаги, звон посуды. Тэтти... Тэтти не было. Шерлок увёз её на Бейкер-стрит, подальше от этого кошмара, подальше от матери, которая не смогла защитить её брата. — Ты только не умирай, — прошептала я в пустоту коридора. — Пожалуйста. Тео не слышал. Он был в коме — глубокой, чёрной, без сновидений. Ватсон сказал, что может продлиться день, может месяц, может... Он не договорил, но я поняла. Может стать вечностью. Я заставила себя встать. Ноги не слушались, пришлось опереться о стену. Внизу, в кабинете, меня ждали бумаги. Списки, показания, карты — всё, что мы собрали за эти недели. Где-то там, среди этих листов, пряталась разгадка. Где-то там было имя того, кто стрелял в моего сына. Я спустилась по лестнице, стараясь ступать бесшумно. В гостиной горел свет — Ватсон сидел в кресле с чашкой чая, усталый, с красными глазами. Увидев меня, он хотел встать, но я покачала головой. — Я в кабинет, — сказала я. — Мне нужно подумать. — Энола, — позвал он. — Может, поспишь? — Не могу. Он понимающе кивнул и откинулся на спинку кресла. Я пошла дальше. Кабинет встретил меня полумраком и запахом старых бумаг. Я зажгла лампу на столе, и жёлтый свет выхватил из темноты разложенные листы, карту Лондона с воткнутыми булавками, пепельницу, полную окурков. Мой маленький штаб. Моя война. Я села в кресло и долго смотрела на бумаги, не видя их. Перед глазами стояло лицо Тео — бледное, безжизненное, с алыми пятнами крови на виске. Его волосы, такие мягкие, такие любимые, слиплись от запёкшейся крови. Его рука, маленькая, тёплая, которую я сжимала всю дорогу в экипаже, теперь безвольно лежала поверх одеяла. Рука потянулась к ящику стола сама. Там, в глубине, хранилась моя трубка и несколько пачек табака. Самые разные — от лёгких, почти безвкусных, до крепких, терпких, которые я позволяла себе только в самые трудные минуты. Сейчас была такая минута. Я достала пачку с надписью «Вишнёвая косточка». Самый крепкий табак, какой только можно найти в Лондоне. Шерлок когда-то привёз его из одной своей поездки и сказал: «Это для тех случаев, когда мозг отказывается работать, а надо». Тогда я посмеялась. Сейчас понимала — время пришло. Я набила трубку, зажгла её, сделала глубокую затяжку. Дым обжёг горло, лёгкие, заполнил голову тяжёлым, густым туманом. На секунду стало легче — боль отступила, сменилась тупым онемением. Я выдохнула дым в потолок и уставилась на бумаги. Списки погибших на лайнере. Показания свидетелей. Имена и адреса. Рыжая женщина — мертва. Молодой убийца — в руках Шерлока. Монтгомери — сбежал. Снова сбежал, как три года назад. — Где ты? — прошептала я в дым. — Куда ты спрятался? Табак начал действовать — мысли потекли быстрее, острее, хотя и хаотичнее. Я перебирала бумаги, вчитывалась в показания, сопоставляла даты. Где-то здесь была связь. Где-то здесь пряталась ниточка, которую я упустила. Воспоминания о той ночи на набережной врывались в мозг помимо воли. Выстрелы. Крик Тэтти. Тео на земле. Кровь. Чёрная в тусклом свете. Страшная. Я затянулась снова, глубже, до кашля. Дым щипал глаза, но слёзы не шли — выплакала всё за эту ночь. Осталась только пустота и желание найти. Найти и убить собственными руками. — Вишнёвая косточка, — прошептала я, глядя на пачку. — Хорошее название. Я взяла лист с показаниями того молодого человека, которого Шерлок допросил. Там было немного — он псих, фанатик, готовый умереть за идею. Но одно имя всплывало: «Глава». Тот, кто всем заправлял. Тот, кто отдавал приказы. Тот, кого никто не видел. — Кто ты? — спросила я у пустоты. Ответа не было. Трубка догорела. Я набила новую. Часы на стене пробили одиннадцать, потом двенадцать, час. Я курила и читала, курила и думала, курила и пыталась забыть, что там, наверху, лежит мой сын в коме. В какой-то момент я осознала, что смотрю на одну и ту же бумагу уже полчаса и не вижу ни строчки. Мысли путались, табак перестал помогать, осталась только тупая боль в висках и пустота в груди. — Бесполезно, — сказала я вслух. — Одной не справиться. Я отложила трубку и посмотрела на часы. Час ночи. Шерлок, скорее всего, не спит. Ватсон с нами. Тэтти, надеюсь, спит — миссис Хадсон присмотрит. Мне нужны были другие умы. Свежие головы. Люди, которые увидят то, что я упустила. Я встала, пошатнулась — голова кружилась от табака и бессонницы. Подошла к окну, распахнула его, впуская морозный воздух. Холод обжёг лицо, немного привёл в чувство. — Надо ехать, — сказала я себе. — Надо ехать к ним. Я накинула пальто прямо поверх домашнего платья, сунула в карман револьвер — на всякий случай — и вышла в коридор. Ватсон всё ещё сидел в гостиной, задремав в кресле. Я не стала его будить — тихо прошла мимо, стараясь не скрипеть половицами. На крыльце я остановилась на секунду, глядя на тёмное небо. Звёзд не было — только тучи, тяжёлые, свинцовые. Где-то там, за ними, может быть, кто-то смотрел на меня и смеялся. Глава. Тот, кто разрушил мою жизнь. — Я найду тебя, — пообещала я темноте. — Чего бы это ни стоило. Я пошла к конюшне будить кучера. Экипаж тронулся через десять минут, и я смотрела в окно на проплывающий мимо Лондон — тёмный, опасный, полный тайн. В голове крутились обрывки мыслей, лицо Тео, слова Ватсона. И одно имя: Глава. Я сжала в кармане револьвер…