See You at the Shore

***

Больница пахнет смертью. Никто не говорит об этом вслух, но этот запах есть. Он въелся в простыни, в больничные халаты, в пластиковые подлокотники кресел, в вентиляцию, которая гоняет по коридорам один и тот же стерильный воздух. Хлорка, чужая кровь, чужие слёзы. Запах места, где люди ждут. Кто-то — выздоровления. Кто-то — чуда. Кто-то — конца. Ли Минхо уже не ждал ничего. Он лежал на кровати с откинутой спинкой, уставившись в потолок. Белый. Бесконечный. Такой же пустой, как его календарь, из которого медсёстры вычёркивали дни. Он перестал их считать где-то после тридцать седьмого. Какая разница, сколько осталось, если всё равно мало? Капельница вливала в него жизнь медленно, капля за каплей. Трубка тянулась от вены на тыльной стороне ладони к пластиковому пакету на штативе. Место укола давно болело — постоянно, ноющей тупой болью, к которой он привык, как привыкают к шуму за окном. За окном было серое утро. Ноябрь. Или декабрь. Минхо не был уверен. Дни потеряли цвет и форму, смешавшись в одно длинное, бесконечное «сегодня». Иногда медсестра открывала шторы, и тогда в палату вползал бледный свет. Иногда шторы оставались задёрнутыми, и он лежал в полумраке, слушая, как работает его собственное сердце. Диагноз врачи произносили шёпотом. Рак 4 стадии. Минхо слышал эти слова так часто, что они потеряли смысл. Превратились в набор звуков, за которым стояло только одно: ты умираешь. И никто не может этого остановить. Он принял это на третьей неделе после второго курса химиотерапии, когда понял, что тело перестало слушаться. Ноги больше не держали. Руки дрожали. Волосы выпадали клочьями, и он попросил Феликса сбрить остатки. Феликс плакал тогда. Стоял с машинкой в руках, трясся и шептал: «Всё будет хорошо». А сам не верил ни одному своему слову. Минхо закрыл глаза и почувствовал, как машинка скользит по коже. Он не плакал. Он разучился плакать где-то между первым и вторым разом, когда Джисон приходил к нему с красными глазами и делал вид, что у него просто аллергия. Джисон. Минхо услышал шаги в коридоре за минуту до того, как дверь открылась. Он знал эту походку — быструю, нервную, будто человек постоянно куда-то опаздывает. Дверь распахнулась, и в палату ворвался Джисон. На нём был огромный свитер, который топил его худые плечи, и рюкзак, набитый так, что лямки врезались в плечи. В одной руке он держал пакет с фруктами — переспелыми бананами и мандаринами. В другой — пластиковый стаканчик с кофе, который уже остыл по дороге. — Привет, соня, — сказал Джисон, и голос его звучал слишком бодро для больничной тишины. — Я думал, ты ещё спишь. — Я не сплю, — ответил Минхо. Голос сел — каждое утро ему требовалось несколько минут, чтобы вспомнить, как им пользоваться. — Просто не вижу смысла открывать глаза. Всё равно ничего не изменилось. — Пессимист, — Джисон с грохотом поставил пакет на тумбочку. — А вдруг за ночь стены перекрасили в розовый? — Они белые, Джисон. — Белый — это новый розовый. Ты просто не разбираешься в моде. Он стянул рюкзак, бросил его на стул и принялся шарить внутри. Минхо наблюдал за ним краем глаза. Джисон двигался так, будто пытался заполнить собой всё пространство — жестикулировал, переставлял вещи, болтал без умолку. Он был слишком живым для этой палаты. Слишком громким. Слишком настоящим. И Минхо ненавидел его за это. Нет. Не ненавидел. Он просто не мог смотреть, как Джисон тратит на него свою жизнь. Своё время. Свои силы, которые можно было бы потратить на кого-то, кто не рассыплется в прах через пару месяцев. — Я принёс мандарины, — объявил Джисон. — Ты же любишь сладкое? Минхо промолчал. — Точно любишь. Я помню. В прошлом году ты умял целую банку сгущёнки на дне рождения Бан Чана. — Джисон говорил быстро, будто боялся замолчать. — Мандарины полезные. В них витамин С. А ты бледный. Тебе нужен витамин С. — Мне нужно чудо, — тихо сказал Минхо. — А мандарины не помогут. Джисон замер. Его руки, которые за секунду до этого чистили мандарин, повисли в воздухе. Он не поднял глаз. Смотрел на оранжевую кожуру, на белые прожилки, на свои пальцы. — Не говори так, — попросил он шёпотом. — Это правда. — Я не хочу слышать правду. — А я не хочу умирать, — Минхо повернул голову к нему. — Но мы получаем не то, что хотим. Тишина. Где-то в коридоре катили каталку. За стеной кто-то кашлял. Джисон всё смотрел на мандарин. Потом медленно положил его обратно в сетку. — Знаешь, — сказал он тихо, — я хочу, чтобы ты встал с этой кровати. Хочу, чтобы мы поссорились из-за посуды. Хочу, чтобы ты снова начал ворчать, когда я громко смеюсь ночью. — Он сглотнул. — Хочу, чтобы ты остался. Минхо смотрел на него. На то, как дрожит его подбородок. На то, как он сжимает край свитера. На то, как в глазах собирается влага. — Джисон, — позвал Минхо мягко. — Всё нормально, — отмахнулся тот, провёл ладонью по лицу. — Просто устал. Не спал сегодня. Он снова улыбнулся. Чуть увереннее. И Минхо сделал вид, что поверил.

***

В час дня пришёл Сынмин. Он не врывался в палату. Не говорил громко. Просто открыл дверь, заглянул внутрь и, убедившись, что Минхо не спит, тихо вошёл. В руках у него была книга. Толстая, в потрёпанной обложке, с закладкой на середине. Минхо узнал её — Сынмин приносил эту книгу уже три недели, и каждый раз она оставалась нетронутой. — Привет, — сказал Сынмин. — Привет. Сынмин сел на стул. Он не смотрел на капельницу. Не смотрел на бледную кожу Минхо, на его запавшие щёки. Он смотрел в окно, за которым серое небо смешивалось с серыми крышами. — Как ты? — спросил он. — Лучше всех. — Ага. Они замолчали. С Сынмином можно было молчать. Он не пытался заполнить пустоту словами. Он просто был рядом. — Феликс звонил утром, — сказал Сынмин через минуту. — Сказал, что приедет после обеда. Привезёт суп. Приготовит сам. По бабушкиному рецепту. — Он не умеет готовить. — Он учится. Ради тебя. Минхо усмехнулся. Представил Феликса, который на маленькой кухне возится с кастрюлями, жжёт лук и в отчаянии звонит матери. — Скажи ему, чтобы не старался. Я всё равно почти не ем. — Скажи сам, — ответил Сынмин. — Он хочет тебя видеть. — Зачем? Чтобы потом было что вспоминать? Сынмин медленно повернул голову и посмотрел на Минхо. В его глазах не было жалости. Не было боли. Только спокойная, твёрдая решимость. — Ты нужен ему, — сказал он. — Не потому, что ты умираешь. А потому что ты — это ты. И пока ты дышишь, он будет рядом. Мы все будем рядом. Не отказывай нам в этом. Минхо не нашёлся, что ответить. Сынмин посидел ещё немного, потом встал. — Я зайду завтра. Книгу оставлю. Может, когда-нибудь откроешь. Он вышел так же тихо, как вошёл.

***

Бан Чан появился ближе к вечеру. Он не предупреждал — никогда. Просто появлялся на пороге, большой, тёплый, пахнущий дождём и кофе. — Как настроение? — спросил он, ставя на пол рюкзак. — Мёртвое. — Шутник, — Бан Чан улыбнулся и сел на краешек кровати. — Джисон сказал, ты опять философствуешь. — Джисон слишком много говорит. — Джисон волнуется. Минхо промолчал. Они сидели молча. Слушали, как за окном темнеет. Как зажигаются огни. Как медсёстры перекликаются в коридоре. — Чан, — позвал Минхо. — М? — Вам не кажется, что вы зря тратите на меня время? Бан Чан долго молчал. Потом вздохнул — тяжело, как человек, который знает ответ, но не хочет его произносить. — Ты не в том положении, чтобы решать, на что нам тратить время, — сказал он тихо. — Мы здесь, потому что хотим быть. Потому что ты наш друг. Потому что мы любим тебя. Он встал, подошёл к кровати и положил ладонь на плечо Минхо. — Не прогоняй нас, — попросил он. — Пожалуйста. Это единственное, что мы можем сделать. Минхо закрыл глаза. Чувствовал тепло ладони Бан Чана через тонкую ткань пижамы. — Хорошо, — прошептал он.

***

                   Феликс пришёл, когда уже стемнело. Он был похож на луч солнца, который случайно забрёл в палату. Волосы выгоревшие на солнце, веснушки на носу, широкая улыбка. Но даже она не могла скрыть красные веки и припухлость под глазами — он плакал недавно. — Я принёс суп! — объявил он громко, водружая на тумбочку термос. — Бабушкин рецепт. Я немного его изменил, но должно быть вкусно. — Феликс, ты не умеешь готовить. — Умею! — Феликс надул губы. — Я практиковался. Четыре раза переварил, два раза пересолил, один раз чуть не спалил кухню. В этот раз получилось идеально. Минхо невольно улыбнулся. — Ты чуть не спалил кухню? — Несчастная случайность. Полотенце упало на конфорку. Бан Чан помог потушить. Сказал, что я гений разрушения. Феликс открыл термос, и по палате разлился запах чего-то мясного, пряного, домашнего. Минхо не ел нормальной еды уже недели две, но этот запах заставил его желудок болезненно сжаться. — Попробуй, — Феликс поставил контейнер с супом перед другом, подул на ложку и протянул Минхо. — Осторожно, горячо. Минхо взял ложку. Рука дрожала — половина бульона пролилась на простыню. Феликс ничего не сказал. Он аккуратно поддержал запястье Минхо, помогая донести ложку до рта. Первый глоток обжёг губы. Второй — горло. Но на третьем Минхо почувствовал вкус. Курица, овощи, травы — всё было таким живым, настоящим, что у него защипало в глазах. — Вкусно, — сказал он, и голос дрогнул. Феликс улыбнулся. Но улыбка быстро сошла с его лица, когда он увидел слезу на щеке Минхо. — Минхо... — Всё в порядке, — перебил Минхо. — Суп просто горячий. Феликс не поверил. Но он кивнул и не стал спрашивать. Они сидели до вечера. Феликс рассказывал истории, показывал видео с собаками на телефоне. Минхо почти не отвечал. Просто слушал. И смотрел. Смотрел на Феликса, живого, веснушчатого, и думал о том, что этот свет погаснет, когда он уйдёт. Что Феликс снова будет плакать. Что Бан Чан будет сидеть с гитарой, которую никто не будет слушать. Что Сынмин будет приносить книги, которые никто не откроет. И что Джисон... Он не стал додумывать.

***

Ночь наступила медленно. Медсёстры сделали обход. Потушили верхний свет. Капельницу сняли. Минхо лежал в полумраке, глядя в потолок. Джисон не ушёл. Он отказался уезжать. Медсестра попыталась возразить, но Джисон посмотрел на неё такими глазами, что она сдалась. — Только до утра, — сказала она. Сейчас Джисон сидел на стуле, поджав ноги к груди, укутавшись в свитер, и смотрел на Минхо. Тот делал вид, что спит. — Ты не спишь, — сказал Джисон. — Сплю. — У тебя ресницы дрожат. Минхо открыл глаза. — Чего ты хочешь, Джисон? — Чтобы ты говорил правду. — Я всегда говорю правду. — Нет. Ты говоришь то, что думаешь, но не то, что чувствуешь. Минхо молчал. Смотрел в потолок, на трещину, которую заметил ещё месяц назад. — Я никогда не видел море, — сказал он вдруг. Джисон замер. — Что? — Море. Я никогда его не видел. Родители возили на речку, а до моря не добрались. А потом стало поздно. Тишина стала очень громкой. — Ты можешь его увидеть, — сказал Джисон, и в его голосе появилась надежда. — Я вывезу тебя. — Не могу. Я еле до туалета дохожу. — Я довезу. На руках. На машине. Не важно. — Я умру, Джисон. Ты хочешь, чтобы это случилось по дороге? Джисон встал. Подошёл к кровати. Взял Минхо за руку — холодную, тонкую, с синими венами. — Лучше там, — сказал он хрипло. — Чем здесь. Среди белых стен, под писк мониторов, с запахом хлорки. Ты умрёшь у моря. Как и хотел. — Я не говорил, что хочу умереть у моря. — А я не спрашивал. — Джисон сжал его ладонь. — Позволь мне это сделать. Позволь показать тебе море. Пожалуйста. Минхо долго молчал. Смотрел на их переплетённые пальцы. На капельницу. На белый потолок. — Хорошо, — сказал он наконец. — Увези меня. Джисон выдохнул — так, будто не дышал все эти минуты. — Завтра, — сказал он. — Завтра уедем. Он не отпускал руку Минхо всю ночь. А за окном светало. Серое, больничное, предрассветное небо обещало новый день. Может быть, последний. Может быть, первый из оставшихся. Минхо закрыл глаза и впервые за долгое время подумал не о смерти. О море. О горизонте, который он никогда не видел. О том, что, возможно, ещё успеет.