I cried because of you

***

С самого рассвета Чонгука трясёт. Озноб сжимает тело, будто мороз пробрался под кожу и не хочет отпускать. Голова раскалывается — настолько, что даже простое движение века отзывается болью, будто тысячи игл впиваются в череп изнутри. Он завёрнут в тёплое одеяло — и это странно. Он не помнит, чтобы укрывался. Он вообще ничего не помнит. Ни как добрался, ни как оказался в кровати. Последнее, что всплывает в голове — лицо того парня который его подвёз. Молодой, моложе его самого. Что-то спрашивал. Куда ехать? Потом — как он будит его, говоря, что приехали. Дальше всё тонет в тумане. Может, он донёс его. Может, уложил. Укрыл. Потому что Чонгук — пустота. Он просто отключился. Просто доверился. На полу где-то орёт телефон. Резко, монотонно, настойчиво. И каждый его звонок будто гвоздь в висок. Он сжимает ладони у ушей, пытаясь заглушить звук. Но даже пошевелиться — невыносимо. Даже встать и отлить — подвиг. Пиздец. Чёртов Тэхён. Всё из-за тебя, сука. Ты ему отсоси, блядь, а он из машины блин. Он бы сейчас убил его. Медленно. Голыми руками. Чтобы молил о пощаде, тварь. Чтобы задыхался, царапался, умолял. А он бы дал — но не воздух, а по самые гланды. До самого дна, чтобы стонал, как тогда. Он помнит, как Тэхён умеет стонать. Так, как никто. Так, как только он. Шёпотом. Или срывая голос, пока Чонгук шипит: «заткнись нахуй». К обеду телефон вдруг замолкает. Тишина падает в комнату, как вода в пустую раковину. Чонгук выдыхает. Расслабляется. Глаза слипаются. Но тело напоминает: он всё ещё не в туалете. Пульсирует, давит. Невозможно терпеть. Он поднимается. Делает шаг — и тут же резко скручивает ногу. Боль пробегает по сухожилиям, отдаёт в бедро. Ходить почти невозможно. Проклятая нога. Вчерашняя ходьба икнется теперь. Он, кряхтя, кое-как доковыляет до ванной. Голова кружится. Слабость в теле. Всё валится из рук. Он тянется к раковине — и падает. Лбом — прямо на холодный кафель. Не встаёт сразу. Просто лежит. Секунду. Две. Потом поднимается, тяжело дышит, открывает аптечку. Пьёт первое, что попадается под руку. Без разбора. Всё равно хуже не будет. Телефон валяется в куртке. Он достаёт его — и видит: мёртв. Батарея сдохла. Вот почему тишина. Вот почему никто не добрался. Он молчит. Никому не нужен. Он опускает шторы, глушит дневной свет. Ложится обратно, ставит телефон на зарядку. Проходит пара минут — и снова раздаётся звонок. Чёрт. — Да, доктор… — хрипит он, еле дыша. — Почему ты не отвечал? — голос Намджуна, спокойный, усталый. — А что, ты звонил? — Чонгук зажмуривается, прикрывая ухо подушкой. — Ты не слышал, что ли? — Села батарея… Что такое? — Ты у меня спрашиваешь? Твоя сестра с утра весь телефон оборвала. Сказала, ты не отвечаешь. — Понятно… — протягивает он, почти засыпая. — У тебя что с голосом? — теперь Намджун настораживается. Тон меняется. Он чует что-то. Чонгук морщится. — Я плохо себя чувствую, давай… — Плохо? Это как? — Да ничего. Просто заболел. Простудился — устало бормочет Чонгук и, не отрывая телефон от уха, снова укрывается одеялом. — Ты принимал… — но фраза обрывается, потому что в трубке слышится, как кто-то открывает дверь, и Намджун замирает. — Ладно. Я спать, — тихо говорит Чонгук и сам отключается. Смотрит на экран: 23 пропущенных. Он не пытается понять, от кого. Просто откидывает телефон на тумбочку и засыпает. Во сне или наяву — не понять, но Чонгук отчётливо слышит звонок в дверь. С трудом открывает глаза. Никакой разницы — в комнате всё так же темно, как и под веками. Он тянется к телефону, пропуская очередной вызов. 17:44. Пропущенных уже 27. Он даже усмехается: сегодня стал чересчур популярным. В двадцать раз чаще обычного, если не больше. С усилием встаёт из тёплой постели и плетётся в коридор. «Хорошо, что телефон был на беззвучном», — думает, открывая дверь. Нет, похоже, он всё-таки сам поднялся в квартиру. Раз дверь закрыта изнутри. Он поднимает взгляд. Ждёт увидеть отца, который с тех пор, как ушёл к Сунан, заглядывает всё реже. Глупец. Не разрушил семью. Или хотя бы Исюль — но он даже не помнит, когда она здесь была в последний раз. Но перед ним — не они. А Тэхён. Стоит в дверях, тревожно глядя прямо в глаза. Этот взгляд врезается в грудную клетку, как удар. Он не отводит взгляда, внимательно изучает лицо, будто ищет на нём ответ на что-то важное. Потом открывает дверь пошире и наконец полностью появляется в проёме. — Могу войти? — доносится его голос откуда-то издалека, хотя он всего в метре. Эхо из подъезда. Чонгук молча отступает, пропуская его внутрь. С удивлением наблюдает, как Тэхён спокойно снимает обувь и разворачивается к нему. Но Чонгук не понимает, зачем он пришёл. Почему стоит и не идёт дальше. Чонми так никогда не стоял. А сознание возвращается медленно, словно сквозь вату. — Дома никого, — говорит он сам не зная зачем. Просто, чтобы сказать хоть что-то. Тэхён смотрит на него так, будто уже знает. Конечно знает. Иначе бы не пришёл. Иронично. Он думает, что Чонгук не в курсе. Что не знает об их связи. Что ничего не понимает. Тэхён проходит вперёд. И Чонгук слышит — за ним идут. Не во сне. Он не спит. И головокружения больше нет. Ни слабости. Только лёгкое послевкусие. Наверное, сработало лекарство. Только хромает чуть-чуть — и Тэхён замечает это сразу. — Сильно болит? Чонгук застывает у дивана. Потом смотрит на Тэхёна, ловя его взгляд, опустившийся к ноге. — Нет, пройдёт, — бросает он, отмахиваясь. — Что-нибудь будешь? — Нет, — коротко отвечает Тэхён и ставит пакет на стол. — Я просто зашёл. Намджун сказал, что ты болен. Я подумал… что это из-за меня. — Он ненадолго замолкает, потом кивает на пакет. — Там лекарства. Думаю, помогут. Прими после еды, ладно? Чонгук смотрит на него. А тот продолжает избегать взгляда. Смотрит куда угодно — на стены, в пол, на шторы. Только не на него. — Я сегодня ничего не ел, — неожиданно говорит Чонгук, сам удивляясь этим словам. Тэхён поднимает на него глаза. Тёплые, как молочный шоколад, с мягкой горечью. Там тревога. Вина. Что-то невысказанное, что давит сильнее любых слов. — Хочешь приготовлю? — тихо спрашивает он. Чонгук понимает — Тэхён предлагает из чувства вины. Или просто догадывается, что в доме пусто. Но отказываться он не собирается. — Если есть время. Фраза звучит фальшиво, но Тэхён и так не уйдёт. Молча снимает пальто, бросает на диван и идёт на кухню. Чонгук тащится следом. Всё равно, как он выглядит. — Где продукты? — спрашивает Тэхён, встав к столу. — Сейчас, — бормочет Чонгук и открывает шкафы. Продуктов хватает. Чонми запасся заранее. — Ладно, — говорит Тэхён. — Я сам разберусь. А ты переоденься, на тебя смотреть невозможно. Чонгук усмехается. Мда уж. Плетётся в ванную, умывается, натягивает водолазку, прибавляет отопление. Возвращается — на плите уже стоит кастрюля. — Нарежь лук, он полезен в простуду — кидает Тэхён. Чонгук морщится, берёт нож. Слёзы щиплют глаза, как раньше — с Сунан. Но он всё равно режет. Видит, как Тэхён еле заметно улыбается. Они готовят молча. Кухня тесная, плечи иногда касаются, но никто не отстраняется. Тэхён ставит на стол мясо, лапшу, салат. Садится напротив, вытирает руки. — Поешь. А мне пора. Чонгук застывает с рукой на дверце шкафа, собираясь достать тарелки. «Поесть? Домой? А какого хрена ты тогда вообще приперся?» — мысль вспыхивает и гаснет, но вслух он говорит другое. Оборачивается, скрещивает руки на груди: — Что, не может прожить без тебя и дня? Тэхёну не нужно уточнений — интонация Чонгука всё говорит сама. Он тяжело вздыхает и просто отвечает: — Приятного аппетита. Чонгук усмехается. Почему, чёрт побери, он заставляет его ненавидеть девушку, которую он даже никогда не видел? Ни лица, ни голоса — только образ, мешающий дышать. Тэхён разворачивается, чтобы уйти, но останавливается, услышав: — С каких пор вы с Чонми общаетесь? Он оборачивается, с удивлённо приподнятыми бровями. Чуть сдержанная, но явная растерянность. — Не думал, что он скажет, — усмехается, но в голосе звучит обида, будто кто-то сдал его. — Это не он. Это Исюль, — поправляет Чонгук и замечает, как глаза Тэхёна округляются чуть сильнее. — Не ожидал… — тянет тот, немного улыбаясь, но взгляд уходит в сторону, будто он смотрит сквозь Чонгука. И вот в этом взгляде Чонгук улавливает что-то. Намёк, молчаливое подтверждение. И он озвучивает догадку: — Ты так себя ведёшь из-за неё? Отталкивается от шкафа и подходит ближе. Тэхён инстинктивно отступает, пока Чонгук не хватает его за руку. — Это она попросила, да? — смотрит ему в глаза с надеждой. Глаза, которые стали родными. Но в ответ — испуг. — Ну же, малыш… — Чонгук касается его щеки. Тэхён вздрагивает, услышав это слово. — Это Исюль? Тэхён смотрит на него с настороженностью, как загипнотизированный. Позволяет Чонгуку проводить большим пальцем по коже, по неровностям, которые кажутся ему самыми красивыми на свете. Он подходит ближе, их бёдра соприкасаются. Вторую руку уже тянет, как Тэхён отступает и чуть не падает — его удерживает край стола. Теперь он смотрит на Чонгука снизу вверх. Совсем недавно их лица были на одном уровне, дышали в такт. А теперь — Тэхён сидит на краю стола, опустившись чуть ниже, и это будто размывает границы. Разогревает воздух между ними. «Такой красивый», — пронзает мысль, когда Чонгук смотрит сквозь прядь упавшей чёлки. Глотает, и кадык дергается, словно запускает дрожь по телу. Чонгук больше не контролирует себя. Поддаётся вперёд, слушает, как бьётся сердце, и тянется к нему. — Чонгук… — голос Тэхёна звучит с предостережением, когда губы касаются его губ, влажных, тёплых, чуть приоткрытых. — Подож… Последние слова Тэхёна тонут в поцелуе — лёгком, как кража. Чонгук целует его нежно, сдержанно, будто это всё, что ему позволено взять с собой. По позвоночнику пробегают мурашки. От осознания происходящего. От вкуса — мята и холод. От памяти — когда он впервые коснулся этих губ и потерял голову. Сначала губы лишь слегка касаются, будто пробуют. Он замечает: глаза Тэхёна прикрыты, пальцы вцепились в край стола. Воспоминания о кухне Хосока стираются. Осталось только настоящее — это. Единственное, что он теперь хочет помнить. Они дышат тяжело. Тёплое дыхание касается кожи, обдавая мурашками. Чонгук чувствует лёгкое движение и, боясь отстранения, жмётся ближе, сильнее. Он не готов к отказу. Не сегодня. Когда Тэхён по-прежнему не отвечает, Чонгук медленно проводит языком по его верхней губе. Тот вздрагивает, чуть отклоняется назад. Чонгук тут же двигает ладонь к его шее, притягивая ближе, так, что между ними не остаётся и воздуха. Пальцы гладят горячую кожу. Язык легко входит внутрь, берёт инициативу. И вдруг — лёгкое движение губ в ответ. Чонгук теряет голову. Он запускает пальцы в волосы Тэхёна, притягивает крепче, наполняя поцелуй жадностью. Языки соприкасаются. Губы становятся влажными, нетерпеливыми. Они целуются так, будто мир за дверью не существует. Будто можно обойтись без воздуха, если только не отпускать друг друга. Но сквозь всё это — желание, жар, трепет — прорывается мысль: а вдруг это в последний раз? Ведь у Тэхёна есть девушка. Может, он просто дал слабину. Позволил. Подыграл. Но если это просто дозволение — почему он отвечает так, как будто сам сходит с ума? Может, всё должно было случиться раньше. Может, он никогда не хотел избегать Чонгука. Ведь тело Тэхёна дрожит под пальцами, будто вспыхивает от каждого прикосновения. А в Чонгуке горит то же самое. Эта сладкая, почти болезненная вспышка — будто кожа их обоих знает друг друга слишком хорошо. Рука касается его. Чонгук отрывается, чтобы глотнуть воздух. Но он сразу возвращается. Ему нужно ещё. Тэхён цепляется за его руку, будто ищет опору. Второй рукой касается затылка. Его пальцы холодные, когда скользят по шее — и мурашки разливаются по телу. Напряжение проходит по венам, стягивает живот и отзывается в паху. Сладко. Слишком. Стоит лишь прикоснуться — и внутри всё срывается с цепи. Такое чувство, будто мир сдвигается. Чонгук слышит, как воздух сдавленно выходит из груди — стон. Его собственный. Он не может контролировать. В комнате становится жарко. Или это у него температура? Какая, к чёрту, разница, если он целует Тэхёна? Эти губы — как яд и лекарство одновременно. Его единственная зависимость. Он резко хватает Тэхёна, раздвигает ему ноги и встаёт между ними, не давая ни шанса отстраниться, ни возможности сопротивляться. Хотя зачем? Всё равно не сможет. Он слишком податлив. Чонгук проводит ладонями по спине, надавливает на поясницу и прижимает к себе, плотно прижимаясь пахом к его бёдрам. И очередной стон сносит крышу. Тэхён сносит всё. Как он ещё не свёл его с ума? «Слишком жарко», — думает Чонгук. Дышать становится тяжело, но теперь это не имеет никакого значения. Тэхён сам прижимается ближе, выгибаясь и обвивая его шею руками. Как тогда. От этого становится плохо — голова кружится, всё мутнеет перед глазами. Чонгук мычит ему в губы, когда Тэхён снова стонет, и глотает эти звуки, рвущиеся наружу таким прекрасным, опасным тембром. Оторваться физически больно. Но он чувствует — силы уходят. — Чонгук… — тяжело дыша, шепчет Тэхён, отстраняясь, — ты весь горишь, тебе нужно… — Это всё из-за тебя, — отвечает Чонгук, срываясь на дыхание, утыкаясь лбом в его лоб. — Я знаю. Чонгук качает головой. «Ни хрена ты не знаешь». — Я не об этом, — тихо говорит он и поднимает взгляд, встречаясь с глазами Тэхёна. — Я горю, потому что хочу тебя. Он всегда говорил прямо. Никогда не скрывал желаний. С Тэхёном сначала ломался, но результат того стоил. Ради этого — взгляда, зрачков, расширенных от шока, шоколадных глаз, в которых всё сказано без слов. — Нельзя, — шепчет Тэхён, смотря прямо в него, будто загипнотизированный. — Так нельзя. Он отталкивает Чонгука, не резко — едва ощутимо. Соскальзывает с края стола. Несколько тарелок опрокинуты, он поправляет свитер, поднимает глаза. Чонгук стоит, сверлит его взглядом. В груди неприятно сжимается. Он чувствует себя дерьмово. Потому что причина есть. Их даже много. Но главная — он эгоист. Думает только о себе, о своих желаниях. Ему плевать, хочет ли этого сам Тэхён. У того всё в порядке: девушка, образование, работа, друзья, любящие родители. А у Чонгука? Ничего. Ни любимого, ни семьи, ни настоящих друзей. Ни даже образования. В те годы он просто жил — искал себя, не думая о будущем. Зачем, если родители всегда помогут, дадут денег? Учёба казалась тратой времени. Так он думал до девятнадцати. А потом всё перевернулось. Сунан, тюрьма. Потом появился Тэхён, полностью сбив всё с ног. Тогда он не знал, что делать. И сейчас не знает. Удержать или отпустить? Хотя, если честно, он всё это время только и делал, что пытался удержать. — Давай… Кому вообще были адресованы эти слова — «так нельзя»? Им обоим? Или Тэхёну самому, у которого есть девушка? А может Чонгуку, который живёт с Чонми? У каждого были причины. У Тэхёна — Чонмин. Потому что он до сих пор его ценит, боится потерять связь, ту тонкую ниточку, что между ними осталась. Чонгук это видит. По глазам. — …больше не будем… Он понимает. Раньше бы не понял. Но теперь — да. Потому что сам привязался за какие-то чёртовы четыре месяца, из которых два вообще не помнит. Привязался настолько сильно, что не видел пути назад. А они — шесть лет. Шесть лет вместе. Делили всё. Чонгук это понимает. Слишком хорошо. — …искать встреч друг с другом. Каждое слово врезается в голову. Он чувствует: вот он — конец. Всему. Чувствам. Надежде. Конец всему, что связывало его с человеком, который сейчас просто уходит. Без раздумий. Обрезая нити. Обрывая крылья. Он хватает Тэхёна у двери. Тот оборачивается. Где-то звонит телефон. Всё перепутано. — Ты когда-нибудь… чувствовал ко мне хоть что-то? Тэхён улыбается. Но это не радость. Просто жест. Уголки губ. — Да. Если тебе так проще. — Издеваешься? Мне не нужно твоё великодушие. Просто — да или нет? — Да. Чувствовал, — говорит Тэхён. Разворачивается и уходит. Сквозь дверь. Оставляя Чонгука стоять, потерянным, с пустыми руками. Через минуту в дверь входит Исюль. Лицо её меняется в ту же секунду, как она видит Чонгука. — Нам нужно поговорить. Холодный голос срывает с Чонгука остатки тепла. Он смотрит на неё, на лицо, которое теперь принадлежит совершенно другому человеку. Тому, которого он ожидал увидеть с самого начала. Настоящая Исюль. Тёмная. Опасная. Настойчивая.