Тетрадь в клеточку

Ещё толком не рассвело, а дом уже орал. Итан открыл глаза не от будильника, будильник даже не успел зазвенеть, а от того, что где-то в недрах первого этажа хлопнула дверь, потом другая, и по лестнице загрохотали шаги. Тяжёлые, быстрые. Он ещё моргал, пытаясь понять, какой сегодня день и существует ли вообще тот договор с реальностью, по которому человек имеет право проснуться без паники, когда дверь в его комнату распахнулась так, что ручка врезалась в стену. Мать. Она была в своём старом халате с мятными разводами на вороте, волосы ещё не расчёсаны, лицо красное, будто она не спала всю ночь, а только готовилась к этому моменту. В руке тетрадь. Та самая, в тёмно-синей обложке, которую он сунул за батарею, под отошедшую штукатурку, так глубоко, что сам едва доставал. — Ты совсем рехнулся? — голос у неё сел, хоть и раннее утро, — Совсем?! Итан сел на кровати, и в тот же момент тетрадь прилетела ему в лицо. Не ласково так, со всей дури. Край обложки чиркнул по переносице, страницы веером раскрылись в воздухе, и этот звук — ш-ш-ш — был почти красивым, если бы не следующий за ним крик: — Это что?! Что это опять? Я нашла это за батареей! За батареей, Итан! Ты нас за идиотов держишь? Ты думаешь, если ты это спрятал, мы не найдём?! Он не отвечает. Сидит в одной футболке, простыня сбилась к ногам, волосы стоят дыбом. Внутри — не страх даже. Какая-то усталая пустота, как будто это происходит не в первый раз и не в сотый. Тысячный дубль. «Сын-инженер» vs «Сын-графоман». Родители ведут с разницей в два очка. Тетрадь лежит у него на коленях, раскрытая на середине. Страницы исписаны так плотно, что между строчек почти нет воздуха, мелко, нервно, буквы наклонены вправо, будто всё это писалось на бегу, в метро, в обеденную перемену, пока никто не видит. Он не поднимает её. Не закрывает. Просто смотрит на строчки, которые она только что швырнула в него, и думает: а ведь вот этот абзац про дождь и мост я хорошо написал. Даже очень. — Ты меня слышишь?! Он слышит. За стеной, где-то на лестнице, скрипнула ступенька. Отец. Точно отец. Тяжёлый шаг, пауза, ещё шаг. Он всегда так подходит, медленно, как будто даёт тебе время испугаться заранее. Итан поднимает глаза. На пороге уже мать, вся вперёд, трясётся, а за её спиной вырастает фигура отца. Тот ещё в домашних штанах, но уже при галстуке? Нет, галстука нет. Просто рубашка не застегнута до конца, видна седая щетина на шее, кулаки сжаты. Отец молчит пять секунд. Десять. Потом тихо так, будто разговаривает с огнём, который может в любую секунду вырваться: — Итан. Скажи мне одну вещь. Ты в инженерном колледже или в кружок по вязанию записался? Итан молчит. Ладонью накрывает тетрадь поверх обложки и чувствует пальцами бугорки там, где чернила продавили бумагу насквозь. Под подушкой вторая. Её пока не нашли. Маленькая, в клеточку, заляпанная кофе на первой странице. Туда он переписал самое дорогое то, что не даст никому. За окном Портленд только начинал свой бесконечный дождливый день. Свет сквозь жалюзи падал полосами, серый, размытый, как акварель, в которой забыли добавить краски. Где-то на Третьей авеню уже зашумели первые машины, а в соседнем дворе кто-то громко чихнул и выругался по-испански. А Итан всё сидел и сжимал тетрадь, как будто это не она прилетела ему в лицо, а он держался за неё, чтобы не упасть. Мать резко подошла и одним движением, от которого Итан даже не успел сжаться. Тетрадь вырвана из-под его ладони, страницы полоснули по пальцам бумажной кромкой, оставив тонкий, почти невидимый порез. Но порез этот начинает жечь только через секунду, когда первая оплеуха уже прилетела. Слева. Звонко. Так, что в ухе загудело. — Ты позоришь всю семью! — припечатывает мать каждым словом отдельный удар, — Своими… своими почеркушками! Пачкаешь бумагу! Инженер Холл и какой-то писатель!? Дрянь! Она не бьёт сильно. Не так, чтобы сломать. Она бьёт методично, как отбивает ритм по щекам, справа-слева-справа, каждый раз попадая то по скуле, то по челюсти. Итан не уклоняется. Он научился не уклоняться годам к четырнадцати, когда понял, что если сидеть смирно, это кончается быстрее. Голова ходит ходуном, волосы падают на лоб, перед глазами плывут цветные пятна, но он молчит. Молчит и смотрит не на мать, а куда-то мимо, в то место на обоях, где с прошлого года отклеился угол и видна старая, ещё бежевая краска. Он думает о том, как опишет это потом. Не сейчас. Потом, когда сядет в автобус, доедет до университета, забьётся в самый дальний угол библиотеки и достанет из рюкзака ту самую, вторую тетрадь. Маленькую, в клеточку, с кофейным пятном на первой странице. — Хватит, — голос отца. Не громкий. Итан его почти не слышит за звоном в ухе. Но мать останавливается. Рука замирает в воздухе. Она переводит дыхание, поправляет ворот халата, будто не она только что раздавала пощёчины собственному сыну, а просто пришла узнать, как прошла ночь. — Я не для того из роддома тебя выносила, — выдыхает, уже тише, почти жалобно, — Не для того… чтобы ты посмешищем стал. И стоит. Вся натянутая, будто струна. Глаза блестят, то ли от гнева, то ли от слёз. Итан никогда не умел различать у неё эти две крайности. Для него они слились в звук закипающего чайника, который вот-вот засвистит. Она ещё что-то говорит, выходит из комнаты, хлопает дверью так, что вздрагивает рамка с дипломом на стене — «Холл Д. Р., инженер-строитель, с отличием». А отец не уходит. Он стоит в дверях, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Он смотрит на Итана сверху вниз, и в этом взгляде нет жалости. Ни капли. — Ну что, — говорит тихо, — Доволен? Опять ты её завёл. Итан открывает рот сказать что-то, объяснить, что это не он завёл, это она сама завелась, просто потому что существует на свете тетрадь, но отец не даёт. — Ты знаешь, сколько она ночей не спала из-за тебя? — продолжает он. Голос ровный, но это тот самый ровный голос, которым говорят перед тем, как взорваться, — Знаешь, сколько у неё седых волос? Сколько слёз? Итан знает. Ему кажется, что он знает об этом больше, чем хотел бы. — Ты — продолжение нашего дела, — отец делает шаг в комнату. Ковролин под его тапками не скрипит. Никогда не скрипит, потому что отец всегда наступает бесшумно, как хищник, — Ты понял? Не какое-то там… творчество. Не самодеятельность. Инженерия. Расчёты. Мосты. Чтобы фамилия Холл не валялась в грязи. Отец садится на край кровати, тяжёлый, массивный, продавливает матрас так, что Итана слегка перекашивает в его сторону. Пауза. Протяжная, липкая, как сироп. В этой паузе Итан слышит, как на первом этаже мать гремит посудой, ставит чайник, бросает ложку в раковину, шипит что-то себе под нос. Типичное утро. — Ты знаешь, кто я был в твоём возрасте? — спрашивает отец. Итан знает. Слышал уже сто раз. Отец разливал бетон на стройке летом, учился ночами, выгрыз этот диплом зубами. Но Итан всё равно молчит. Потому что любой ответ — не тот. — Я бетон месил, — продолжает отец, не дожидаясь, — Руки по локоть в цементе. А ты… ты сидишь, писаниной какой-то занимаешься, как барышня из девятнадцатого века. Он усмехается. Коротко, без тепла. — И это, — он кивает в сторону двери, куда только что вышла мать с тетрадью Итана в руках, — ты это заслужил. Своим поведением. Не мы с ней такие, ты нас таким сделал. Масло упало в огонь. Не плеснулось, упало, тяжело, и огонь вздохнул, на секунду стал ярче, съел кислород в комнате. Итан чувствует, как сжимается грудная клетка. От понимания, что они никогда, никогда не увидят. Что для них его рассказы — это не мир, который он строит по кирпичику, ночь за ночью, слово за словом. А просто грязь. Мусор. Почеркушки. Отец встаёт. Кровать облегчённо скрипит. — Приведи себя в порядок. Через сорок минут выходим. У тебя зачёт по термодинамике, не забыл? Итан забыл. Он вообще ничего не помнил из того, что учил вчера, потому что вчера он дописывал главу. Про парня, который жил в городе дождей и прятал тетради за батареей. — Не забыл, — говорит Итан. Отец смотрит на него ещё секунду, потом разворачивается и выходит. Не закрывает дверь. Потому что Итану больше не положено иметь закрытых дверей. Остаётся только шум дождя за окном и гул в левом ухе. И то, что под подушкой. Вторая тетрадь. Целая. Итан ждёт, пока шаги отца стихнут на лестнице, потом медленно, очень медленно запускает руку под подушку. Пальцы нащупывают потрёпанный угол, мягкую обложку, кофейное пятно. Достаёт. Открывает на середине. И читает строчку, которую написал вчера в три часа ночи при свете телефона, потому что выключатель щёлкать было нельзя: «Он понял, что семья — это не те, кто тебя родил. Семья — это те, кто не просит тебя быть другим.» Строчка ещё сырая. Чернила не высохли до конца, кое-где буквы расплылись. Итан проводит пальцем по бумаге, чувствуя, как она шершавит под подушечкой. Ему восемнадцать. Он учится на инженера. Он живёт в Портленде, в доме на Четвёртой улице. И у него есть ровно сорок минут, чтобы успеть записать ещё абзац до того, как отец заведёт двигатель. Снаружи дождь хлещет по стеклу с новой силой. Итан сжимает ручку.