Тетрадь в клеточку

В универе было проще. Хотя бы тем, что там никто не знал про его тетради. Итан шёл по главной аллее кампуса, вода хлюпала в кроссовках, он снова наступил в лужу, потому что смотрел не под ноги, а куда-то в сторону, где сквозь серое небо просвечивала труба ТЭЦ, похожая на гигантскую сигару, зажатую между облаками. Справа тянулся корпус инженерной школы, стекляшка и бетон, всё чинно, серьёзно, никаких тебе завитушек. Слева библиотека Бранфорда. Пятиэтажный кирпичный монстр с узкими окнами, в которых никогда не гаснет свет. Он свернул налево. Не потому, что нужно. Просто потому, что ноги сами понесли. Библиотека встречала его теплом и запахом старых страниц. Не новых книг, старых. С пожелтевшими корешками и потёртыми углами, которые помнят сотни чужих пальцев. Итан прошёл мимо турникетов, кивнул сонной охраннице по имени Джен, она знала его в лицо, потому что он приходит сюда почти каждый день, и двинулся на третий этаж. Туда, где мало кто ходит. Где стоят стеллажи с технической литературой семидесятых годов, которую никто не берёт. Там, в самом дальнем углу, за секцией «Строительная механика. Том 4–7», стояло продавленное кресло. Итан рухнул в него, как падает дерево, без сил, без мысли. Рюкзак съехал на пол. Он расстегнул молнию, запустил руку внутрь и нащупал там две вещи: учебник по гидравлике, который надо было сдать ещё вчера, и маленькую тетрадь в клеточку. Он достал тетрадь. Посидел секунду. Потом убрал обратно. Достал учебник. Открыл на середине, уставился в формулы, которые плыли перед глазами, как рыбы в мутной воде. Цифры не складывались. Буквы не хотели становиться уравнениями. В голове вместо давления жидкости и сечения труб был другой текст. Про утро. Про тетрадь, которую мать швырнула ему в лицо. Про то, как отец сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом. Итан закрыл учебник. Положил на подлокотник. И достал тетрадь. Ручка нашлась в кармане куртки, дешёвая, синяя, с зажеванным колпачком. Он открыл чистую страницу. Посмотрел на пустые клеточки. Вдохнул. И написал: «Когда он проснулся, дом уже орал.» Дальше потекло само. Строчка за строчкой, абзац за абзацем, он не думал, он просто выпускал наружу то, что копилось с утра, сжималось в груди и мешало дышать. Буквы ложились криво, почерк распадался на отдельные, почти не связанные друг с другом знаки, но это было не важно. Важно было то, что он писал. И что никто его сейчас не видит. Тишину библиотеки нарушал только шелест страниц, чужих, с других стеллажей, и где-то далеко, этажом ниже, мерный гул вентиляции. За окном моросило. Портленд жил своей обычной жизнью, не зная, что в старом кресле между «Строительной механикой. Том 4» и «Томом 5» рождается очередная глава, которой никогда не увидят чужие глаза. Или увидят? Итан замер. Ручка застыла в воздухе. Мысль пришла неожиданно, холодная, как сквозняк из приоткрытого окна: «А что, если…» Он помотал головой. Отогнал. Не сейчас. Сейчас учёба, термодинамика, зачёт, родители, которые верят, что он станет инженером. Итан захлопнул тетрадь так резко, что несколько листов вырвались из сшивки. Сердце, глупое, паническое сердце, заколотилось где-то в горле, хотя он прекрасно знал: Джен не могла ничего увидеть. Она сидит внизу, за стеклянной будкой, смотрит в монитор и пьёт свой вечный кофе из кружки с надписью «World's Okayest Security Guard». Между ней и им два лестничных пролёта, десятки стеллажей и несколько тонн никому не нужной технической литературы. Но всё равно страшно. Привычка. Собачья повадка вздрагивать, когда кто-то заходит со спины. — Итан? — голос Джен раздаётся совсем рядом, и он поднимает голову. Она стоит в проходе между стеллажами, подперев бок рукой. На Джен сегодня растянутый свитер цвета мокрой шерсти и джинсы с пятном от кофе на колене, таком старом, что оно уже почти не отличить от узора. Ей за сорок, но выглядит она моложе, не лицом, а какой-то вечной усталой лёгкостью, как будто она перестала обращать внимание на время ещё в двухтысячных. Итан быстро засовывает тетрадь в рюкзак. Движение выходит слишком резким, молния заедает, и он дёргает её так, что рюкзак падает на пол. Чёрт. Джен молчит. Просто смотрит. — Я уже собирался, — говорит Итан, поднимая рюкзак и вставая с кресла. Колесико противно скрипит по линолеуму. — Я заметила, — кивает Джен. Не двигается. Стоит в проходе и не уходит, — Ты всегда тут сидишь. В самом углу. Прячешься. — Не прячусь, — слишком быстро отвечает Итан. Джен усмехается. Не зло, будто знает про него что-то, чего не знает он сам. Потом делает шаг в сторону освобождая проход, но не до конца, так, чтобы ему пришлось обойти её по дуге, почти вплотную. — Слушай, — говорит она, когда он поравнялся с ней, — Я тут услышала кое-что. Итан замирает. Рюкзак висит на одном плече, и лямка медленно сползает вниз. — На четвёртом этаже, — продолжает Джен, поправляя выбившуюся прядь волос, — Кажется, открывается какой-то литературный клуб. По пятницам. После шести. Она смотрит на Итана. Он смотрит на неё. Вокруг тишина, только вентиляция гудит где-то в стенах, как огромный спящий зверь. — Я не… — начинает Итан. — Я не просила тебя туда идти, — перебивает Джен, — Я просто спросила: не слышал ли ты? Мало ли. Она пожимает плечами и отступает наконец в сторону, давая ему пройти полностью. Итан делает шаг. Второй. Потом останавливается. Обернуться или не оборачиваться? Надо уйти. Надо просто уйти и не думать. У него зачёт по термодинамике, у него родители, у него.. — Ты вон всегда сидишь в этом кресле, — говорит Джен ему в спину. Голос спокойный, как будто она разговаривает сама с собой, — И всегда пишешь. Я ж не слепая. Итан оборачивается. Джен стоит у стеллажа, сняла с полки какую-то старую книгу, листает её без интереса, просто чтобы занять руки. — Я не… — пытается снова он, но язык не слушается. — Итан, — Джен поднимает глаза. Серые. Усталые. И почему-то тёплые, — У меня сын примерно твоего возраста. Он в Сиэтле учится, на бухгалтера. Терпеть не может цифры. Любит собак, хочет открыть приют. А сидит в аудиториях и плачет над балансом. Она закрывает книгу и ставит обратно на полку. Не туда, где брала, просто на первую попавшуюся. Плевать. — Если он захочет бросить, — говорит она, — я его поддержу. Даже если весь мир скажет, что он дурак. Потому что это его жизнь, а не моя. Итан молчит. В горле ком. — Я просто к тому, — заканчивает Джен, кивая в сторону лестницы, ведущей наверх, — Клуб этот. Если интересно сходи. Если нет не ходи. Но знать про него, по-моему, полезно. Она поворачивается и уходит в другой отдел — «Гуманитарные науки. XX век». Итан слышит, как её кроссовки тихо шаркают по линолеуму, а потом всё затихает. Остаётся только запах старых книг и далёкий гул вентиляции. Итан смотрит на лестницу. Четвёртый этаж. Литературный клуб. По пятницам после шести. Он идёт к выходу. Мимо турникетов. Мимо будки Джен, она уже вернулась, пьёт свой кофе и делает вид, что ничего не произошло. Ступеньки влажные, на них налипла осенняя листва, кто-то протащил её на подошвах с улицы. Итан выходит под дождь. Портленд встречает его свежестью и шумом машин. Кто-то сигналит на перекрёстке. Парень на скейте объезжает лужу и всё равно в неё заезжает, матюгается, смеётся. А Итан думает. Об отце. О матери. О Джен. О её сыне, который ненавидит цифры. И о клубе. На четвёртом этаже. По пятницам после шести. Он не пойдёт. Точно не пойдёт. Наверное. Рюкзак тяжелеет с каждым шагом. Или это только кажется.