Weary Eyes

No one bites back as hard On their anger None of my pain and woe Can show through

Холод. Он был везде и всюду, в каждой клеточке его тела ниже пояса, заставляя так отвратительно дрожать, лёжа на земле. Леон позволил себе отдышаться от этого безумия, смотря в серое безучастное небо. В моменте осознал, что кулаки сжимают мокрую траву, и разжал пальцы, не позволяя себе внешнее проявление нервозности. Мысленный сканер повреждений активировался, проходясь по всему телу: глухая боль откликалась в спине от удара о землю при аварии, грудь саднило от впившегося ремня безопасности, голова ещё жгуче побаливала от проскользившей по коже пули. Нормально, могло быть и хуже. Мог получить сотрясение, переломы, сдохнуть в реке. Нормально. Обычная, блядь, среда. Жив и ладно. Повезло даже — не вымок целиком, в отличие от Грейвс, поплатившейся за свою глупость. Грейвс. Рядом с ним раздавалось такое же хриплое и сбивчивое дыхание как у него самого. Леон повернул голову. Тея лежала на спине, прижимая свою чёртову сумку к груди, как ребёнок, вцепившийся в любимую игрушку. Мокрые, чёрные от воды волосы облепили щёки, бледные губы почти сливались с кожей лица, но широко раскрытые глаза смотрели в небо с тем особым выражением человека, который только что взглянул смерти под капюшон и решил не впечатляться. Взгляд снова зацепился за сумку, и его и без того вечно сжатые челюсти, стиснулись ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда. Кеннеди почувствовал, как раздражение снова поднимается в груди, горькой волной ударяя в голову. Она рисковала из-за какого-то барахла. За все годы своей службы он видел достаточно, чтобы на подкорке выбилась одна простая истина: нет ничего важнее человеческой жизни. Ничего. А она — она только что едва не разменяла свою на блядский кусок кожзама с металлической фурнитурой. Он прикрыл глаза и сделал долгий выдох, решая не комментировать это снова, привычно запирая эмоции где-то на самом дне своего сознания. — Эй, — хриплый голос наждаком царапнул ему глотку. — Ты как? — Восхитительно, — Грейвс фыркнула, подавившись воздухом. — Давно хотела попробовать закаливания. Кеннеди уставился на неё — даже сейчас, в вымокшей насквозь одежде, лежащая на грязной земле и дрожащая всем телом от холода, она умудрялась язвить. Раппаханнок равнодушно нёс свои воды дальше. Тахо… Леон приподнялся на локте и посмотрел в сторону коричневатой мути называвшейся рекой — чёрная крыша автомобиля ещё виднелась над поверхностью метрах в пятнадцати от берега, продолжая медленно погружаться. Прощай, казённое имущество. Бумажная работа будет весёлой. — Я только что утопила федеральную машину, — задумчивый голос Теи прорезал воцарившуюся тишину. Он повернул голову — она тоже смотрела в сторону реки, и на её губах была отстранённая, парадоксально мечтательная усмешка. — Вот это строчка в резюме. Леон фыркнул — всё же не смог удержаться — и заставил себя встать. Ноги подогнулись, но удержали. Голову немного повело, и он подождал, пока мир не перестал качаться. Берег был пустынным. Он уже осмотрелся, когда выбирался из воды — никого. — Преследователи, — словно читая его мысли, сказала Грейвс. Она отложила сумку на землю, приподнялась на локтях и смотрела теперь на него. — Нам нужно уходить. — Уже проверил, — Леон качнул головой. — Сразу, как выбрался из машины. Чисто. Они уехали. — Уехали? — Да. И когда мы вылезли на берег, я тоже осмотрелся. Никого. Тея обдумала. — Их цель была не убить нас, — пробормотала она медленно. — Цель была — не дать нам добраться до Халкона. Кеннеди кивнул. Он пришёл к тому же выводу. — Нужно предупредить координатора, — Тея села, поморщившись. — И Уинтерс. Если нас ждали на дороге… — Она поехала на личной машине отдельно, её могло не зацепить. — Да. Надеюсь, это её спасло, — она потёрла плечи. — С чего вдруг такая забота? У вас же холодная война. Тея устало фыркнула, обнимая себя руками. — Она меня бесит, да, — признала она. — Но по большей части потому, что она почему-то бесится с меня. Она первая начала. — Детский сад. — Возможно, — она только пожала плечами. — Но зла я ей не желаю. Леон не стал развивать тему. Не его дело. Он протянул ей руку. Грейвс замерла на секунду, посмотрела на его ладонь, и в её взгляде и напряженной позе читалось инстинктивное желание отказаться от помощи, но потом она всё же вложила свою ладонь в его, позволяя себя поднять и становясь с ним вровень. Вблизи она выглядела хуже: бледная до жути, под глазами — тёмные тени от размазавшейся туши. И вся она дрожала куда больше него самого, поверхностно дыша. А стоило порыву ветра мазнуть по ним, как она вздрогнула так, будто её ударили. — Снимай пиджак, — сказал Леон. Тея вопросительно подняла левую бровь, заставляя его пояснить: — В мокром ты только ещё больше замёрзнешь. Снимай. Он уже стягивал свою кожанку. Она была сухой — он вымок только ниже пояса, а она — целиком. Тея посмотрела на куртку в его руках, потом на него, и Леон впервые обнаружил на её лице выражение нерешительности. — А ты? — Я в порядке. Она помедлила ещё секунду — он видел, как она снова взвешивает, стоит ли спорить. Потом всё же сняла свой мокрый пиджак и приняла куртку, надевая её. — Спасибо, — сказала она тихо, не поднимая глаз. Куртка была ей велика, прямо как эти её дурацкие пиджаки — рукава закрывали ладони, плечи топорщились. Грейвс запахнула её как халат, плотно прижимая ещё тёплую от его тела ткань к себе. Перекинула свой пиджак через руку и наклонилась к земле, подбирая сумку. Выпрямилась. Поправила куртку, запахивая её ещё плотнее, и обняла себя свободной рукой. Долгий контролируемый выдох, и она подняла на него взгляд, двигая плечами, пытаясь расслабить ещё дрожащие — пусть уже и меньше — мышцы. Кеннеди отвел глаза, отворачиваясь к дороге. — Пойдём, — кивнул он. — Там были фермы. Найдём укрытие, свяжемся с координатором. Они двинулись вперёд. Каждый шаг давался с усилием, особенно когда ветер нагло накидывался на них. Обувь хлюпала, вымокшая одежда сковывала движения и мерзко налипала на кожу. Тея шла на шаг позади, погружённая в свои мысли. За поворотом быстро нашлась ферма — старый дом, сарай и покосившийся, но недавно выкрашенный в белый забор. Никаких машин во дворе, никакого движения за окнами. Леон подошёл к двери и постучал. Тишина. Постучал снова, громче, настойчивее. — Есть кто? Ничего, попробовал ручку — заперто. — Обойду, — бросил он Грейвс и двинулся вокруг дома. Задняя дверь тоже была заперта, но выглядела более хлипкой. Леон даже не думал: отступил на шаг, примерился и ударил ногой рядом с замком. Дерево хрустнуло, и дверь распахнулась, впуская его. Он прошёл по первому этажу к главному входу и открыл дверь изнутри для Теи, ждавшей на крыльце. Она смерила его долгим, чуть осуждающим взглядом, склонив голову к плечу, без слов спрашивая «серьёзно?». Леон хмыкнул. — Агентство возместит ущерб, не переживай. Тея фыркнула. — Вандал. Он лишь пожал плечами с усмешкой на лице и сделал шаг назад, пропуская её в помещение. Дом выглядел жилым, просто оставленным во внесезонье — диван с креслами под чехлами, слой пыли на полках, заставленных книгами и всякими мелочами. Часть стен была выкрашена в тёплый бежевый цвет, часть — в обоях с золотистыми геометрическими узорами. На подоконниках цветы, живые — кто-то захаживал поливать. Выглядело уютно, хотя, конечно, у Леона Кеннеди была не слишком высокая планка в этом вопросе. Тея уже доставала телефон из сумки. — Две палки, — сообщила она, проверяя сигнал. — Нормально. Пока она набирала номер, Леон осмотрел гостиную. Камин был старый, но выглядел рабочим, рядом с ним поленница, на полке — свечи, спички с зажигалкой, фотографии детей в рамках и какие-то дурацкие статуэтки котов. Он наклонился проверить оставленные в камине деревяшки — выглядели пригодными, подсыпал щепок и поднялся. Взял коробок спичек с полки, но тот оказался пустым, и переключился на лежавшую рядом дешёвую пластиковую зажигалку. Попытался щёлкнуть колёсиком онемевшими пальцами — вышло скверно, мелкая моторика отзывалась с сопротивлением. Попробовал ещё раз, и ещё — искра никак не хотела выходить. — Координатор Кэмпбелл, — голос Теи за спиной. — Это агент Грейвс. Нас атаковали. Кеннеди продолжал возиться с зажигалкой, слушая вполуха. — …да, сэр. На 211-й, преследовали до Лидс-Манор. Столкнули с моста в реку… Нет, оба живы. Относительно в порядке… Да, серый SUV, номера были в грязи. Внутри трое, вооружены… Щелчок. Появился робкий огонёк, но Леон даже не успел поднести зажигалку к куску газеты, как он погас, заставляя его мысленно выругаться. — …нужна эвакуация. Мы на ферме неподалёку, я отправлю координаты… Он услышал шаги — Тея подошла ближе, продолжая говорить по телефону. Её рука появилась в поле зрения и протянула зажигалку. Металлическую, с какой-то гравировкой на корпусе. Леон взял её, не глядя, щёлкнул, и пламя вспыхнуло с первого раза. — …да, свяжитесь с агентом Уинтерс. Она поехала другим маршрутом, но если нас ждали… — Тея продолжала говорить, отходя к окну. Леон присел у камина, поджигая. Огонь лениво занялся. — …да, я понимаю. Хорошо. Ждём. Тея опустила телефон и выдохнула. — Вертолёт признали нецелесообразным расходом ресурсов, — сообщила она с кривой усмешкой. — Раз уж мы живы, без серьёзных травм и нашли убежище. Пришлют машину. Расчётное время — около часа. — Час, — повторил Леон. — Ага. Он кивнул и вернулся к огню. Пламя уже разгоралось, отбрасывая дрожащие тени на стены, и он повозился внутри кочергой, распределяя щепки. Сел удобнее, впитывая долгожданное тепло каждой клеточкой кожи. Та мерзкая дрожь, которая преследовала последние двадцать минут, наконец постепенно отходила на задний план, и будучи человеком, ненавидящим чувствовать себя уязвимым, он был рад этой простой мелочи. Тея присела рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, сложила ноги по-турецки. Он видел, как она дрожит, стягивая с себя его куртку и оставаясь в белой рубашке, прозрачной от воды и прилипшей к телу. Леон тактично отвёл глаза. — Кеннеди. — М-м? — протянул он, принимаясь снова ковыряться кочергой в камине, чтобы занять чем-то руки. — Твоя голова, — она кивнула на его висок. — Дай обработаю. Он хотел отказаться. Сказать, что это царапина, что он в порядке и не нужно. Но она не дожидалась от него ответа — уже копошилась в своей сумке, выуживая из неё аптечку. Её бледные тонкие руки достали антисептик и ватные диски, слегка подрагивая от отпускающего холода. Что-то в её движениях — деловитых, сосредоточенных — заставило его промолчать. — Повернись ко мне, — попросила она неожиданно мягко, придвигаясь к нему ближе. Леон всё равно напрягся, и она это, разумеется, заметила. — Кеннеди, — Тея сказала терпеливо. — Я не кусаюсь. И не собираюсь лезть в твоё личное пространство больше необходимого. Просто дай посмотреть. Он всё же отложил кочергу, разворачиваясь в её сторону. Её пальцы осторожно коснулись его виска, аккуратно отодвигая волосы. — Глубокая, — сообщила она, осмотрев. — Но кость не задета. Повезло. — Я везучий. — Заметно. Она налила антисептик на несколько дисков и принялась за работу. Одна её рука снова мягко легла на его макушку, собирая волосы, чтобы не мешали, и фиксируя положение, другая, с ватным диском, осторожно коснулась раны, и Леон почувствовал привычное жжение, когда она начала обработку. — На пару сантиметров левее, — сказала Тея, не отрываясь, — и мне пришлось бы писать отчёт о гибели напарника. — Ненавидишь бумажную работу? — До скрежета зубов. — Понимаю. Её руки работали методично, тщательно. Он позволил себе заглянуть в её глаза. Зелёные, сосредоточенные, будто она решала какую-то важную математическую задачу. С маленькими крапинками янтарного цвета у зрачков. — Что такого важного в сумке? — тихо спросил он. Тея на мгновение замерла, затем снова продолжила. Помолчала ещё несколько секунд, явно решая, стоит ли отвечать. — Зажигалка, — что-то в её интонации сделало это совершенно обыкновенное слово таким грузным, будто оно весило целую тонну. — Ты чуть не утонула из-за зажигалки? — Да, — подтвердила она, и в её голосе не было ни извинения, ни оправдания. Просто факт. Леон открыл рот, чтобы сказать что-то — что именно, он сам ещё не знал — но остановился. Её лицо ничего не выражало — ровная, непроницаемая маска. И в этом выражении он увидел то, что видел каждое утро в отражении в зеркале — усталость, тяжесть, груз прошлого, который таскаешь с собой изо дня в день, смирившись и уже и не пытаясь от него избавиться. Тея переключилась с его раны на скулу. Отпустила волосы с макушки и бережно коснулась его подбородка, придерживая голову за челюсть. С пустым взглядом она методично утирала пятна натекшей крови, смешанной с речной грязью. Держалась за простые действия, фиксируясь в моменте, чтобы не погружаться слишком далеко в себя. Леон всегда недолюбливал такие проявления заботы к себе сверх нужного, но видел, что ей сейчас необходимо за что-то зацепиться. И не одёргивал. — Чья? — Брата, — он заметил, как её челюсть сжалась. — Единственное, что осталось. Осталось. Леон не стал спрашивать, что случилось, только кивнул. — Ясно. И никаких неловких слов утешения, одно только принятие, потому что он как никто другой понимал важность этого и бессмысленность соболезнований. И то, что иногда самые обыкновенные вещи остаются единственным якорем, который держит тебя на плаву. Тея заклеила рану пластырем и отстранилась, убирая аптечку. — Готово. — Спасибо. Леон посмотрел на зажигалку, которая лежала рядом с ним. Старая, потёртая. Гравировка на боку — буквы, которые он только сейчас разглядел. DG Раздражение, копившееся с момента её выходки в реке, притупилось. Он подобрал зажигалку с пола и протянул ей. Тея взяла её, с особой бережностью и нежностью провела пальцем по гравировке и убрала в карман сумки. Пламя потрескивало, за окном начинал накрапывать дождь — мелкий, противный, декабрьский. И тишина, воцарившаяся между ними, казалась понимающей, почти комфортной. Как бывает между людьми, которые вместе пережили что-то паршивое и теперь существуют рядом без необходимости заполнять пустоту словами. Леон откинулся назад, опираясь на руки, и уставился в потолок. Они оба чуть не умерли сегодня. И это было… нормально? Привычно. Во всяком случае, для него так уж точно. Четырнадцать лет. Четырнадцать лет от Раккун-Сити он жил так — от одной почти-смерти к другой, и каждый раз выбирался, и каждый раз думал «ну, уж в следующий раз точно не повезёт». Но каждый раз — везло. Может, сегодня должно было не повезти. Пара сантиметров левее, как сказала Грейвс. Странно, но эта мысль не вызывала страха. Только усталость и смиренное ожидание. Где-то сбоку Тея вздохнула, тяжело. Он перевел на неё взгляд — она продолжала смотреть в красно-рыжие всполохи огня, когда вдруг заговорила: — Кто-то слил нас. Данные по встрече. По миссии. Взяла паузу, обдумывая следующие слова. Пауза затянулась и повисла в воздухе, отравляя её напряжением, но Леон не торопил. Грейвс закусила щеку изнутри, медленно моргнула, повела головой в сторону, словно ответив на какую-то свою внутреннюю реплику, и продолжила: — У нас завелась крыса. Леон внимательнее всмотрелся в её лицо. Её профиль был напряжён, желваки играли под кожей, и едва заметно она кивала самой себе, соглашаясь с какими-то своими мыслями, бурлившими внутри её черепной коробки. Она почувствовала его взгляд и повернула голову, заглядывая ему в глаза. — Слив мог произойти со стороны Халкона, — заметил Кеннеди. — Мог, — согласилась она, продолжая смотреть ему в глаза так цепко, будто заглядывала в душу. Леон не мог понять: ему было больше неприятно или жутко от её взгляда, ледяной рукой ковыряющегося в самих его мозгах. Он не стал долго задаваться этим вопросом, а лишь отвел глаза. Тея тоже развернулась обратно к камину. — Но даже если так, крыса в агентстве всё же есть. — Ты так в этом уверена? — Я это знаю. — И кто же? Тея поёрзала на месте. Опустила локти на колени и положила подбородок на сцепленные в замок руки. — Пока не знаю, — пробормотала она глухо. — Но говоришь мне, — резонно намекнул он ей на неосмотрительность с ироничным смешком. — Это не ты, — пожала она плечами с уверенностью в голосе. — Ты не подходишь по профилю и, к тому же, у тебя самого сегодня был миллион шансов помереть. Леон помолчал, обдумывая её слова: — Звучит так, словно ты активно копаешь. — Копала, но отошла. Но теперь, видимо, придётся снова в этом возиться, — устало ответила она, и снова оглянулась на него. — Так что, если вдруг, ты заметишь что-то странное — скажи мне, мне нужна любая информация. И… будь осторожен. Кеннеди лишь кивнул, отстранённо глядя на пламя в камине. *** Машина приехала ещё через двадцать три минуты, которые они провели в молчании, загруженные каждый своими мыслями. За рулём был не Рамирес — какой-то водитель из транспортного отдела, которого Леон не знал. Довёз их до штаб-квартиры, не задавая вопросов. В здании их встретили суетой: сразу у входа их подхватили медики, охрана и какой-то клерк с планшетом, пытавшийся взять показания прямо в холле. — Позже, — отрезал Леон, проходя мимо, отмахиваясь от него жестом, как от назойливой мухи. Грейвс брела чуть позади него. Кеннеди как-то обернулся — она шла с отсутствующим выражением на лице, которое, как он уже начал опознавать, означало безостановочную мыслительную работу в фоновом режиме. Их развели по разным кабинетам, предоставили чистую сухую одежду и приступили к формальной части дебрифинга. Леон отвечал на вопросы монотонно, детально, как и всегда — чем быстрее и полнее расскажет, тем быстрее закончится эта дурацкая бумажная волокита и можно будет уже спокойно выдохнуть, отправившись домой на выстраданный отгул. После этого был медпункт, стандартный осмотр. Врач — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами — промыла рану на виске ещё раз, обработала, переклеила пластырь Теи на что-то более серьёзное. Собрала анамнез, дала уже известные Кеннеди наизусть рекомендации, и отпустила с пачкой обезболивающего и напутствием вернуться, если будут ухудшения. В фойе он заметил Грейвс. Она сидела в одном из чёрных кожаных кресел, которые, казалось, были единственными удобными предметами мебели во всём здании, кроме кресел высшего руководства. На ручке кресла лежала его куртка, на полу рядом — спортивная сумка, в которой, по всей видимости лежала мокрая одежда, и та её многострадальная личная сумка. Сама девушка сидела, увлечённо уткнувшись в телефон, что-то быстро записывая мелким почерком стилусом по экрану. — Грейвс. Она подняла голову: — Кеннеди. Я хотела отдать куртку, — она лениво поднялась из кресла будто не хотела до последнего прощаться с его комфортом и чуть сощурилась, сменив положение в пространстве. — Спасибо, — добавила, протягивая ему куртку. — Была на осмотре? — на всякий случай поинтересовался он, накидывая кожанку на плечо, поверх ремня спортивной сумки. Старший агент, обеспечивавший безопасность на миссии, — конечно, он должен поинтересоваться. Это нормально. Он сам не знал, зачем вдруг стал говорить это мысленно, словно оправдываясь перед самим собой. — Отказалась, — меланхолично пробормотала она, подбирая сумки с пола. Когда она отвернулась, он заметил волосах, теперь собранных в неаккуратный хвост, всё ту же речную грязь, которую она видимо так и не заприметила и не убрала. Грейвс выпрямилась и убрала телефон в карман, направляясь к выходу. — Почему? Вопрос вырвался раньше, чем он успел его остановить. Тея обернулась. Посмотрела на него несколько секунд и небрежно пожала плечами. — Со мной всё в порядке. — Ты три часа назад тряслась от холода в мокрой одежде после аварии. — Это было три часа назад, — её голос стал чуть резче. — И я знаю свои пределы. Он хотел возразить, сказать, что она не может знать наверняка, что она не врач. Но затем увидел что-то в её глазах. Упрямство. Под которым плескалась усталость, такая глубокая и замученная, что он не стал лезть. — Ладно. Твой выбор. Тея не ответила. Только вперилась опять этим самым взглядом, от которого хотелось отвернуться или проблеваться от раздражения. Который, судя по всему, был такой же профессиональной деформацией для неё, как для него было выявление путей отхода в каждом новом помещении, в которое он заходил. Он понимал это, но понимание не давало скидку — он всё равно раздражался от изучения. Особенно — такого, какое проводила она. Тщательное, методичное, будто он был у неё на каком-то ментальном допросе. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то саркастическое, в своём стиле, чтобы оттолкнуть — но она словно увидела это в его глазах. Моргнула и тут же отвела взгляд, качнув головой, будто извиняясь без слов. Всё равно бесит. — Завтра, — сказала Тея. — Нужно будет обсудить всё это. — Да. — До встречи, Кеннеди. Она развернулась и пошла к выходу. Он только бессмысленно кивнул ей вслед, задерживаясь в фойе, чтобы не попадать в эту дурацкую ситуацию, когда ты попрощался с человеком, а потом вы какого-то чёрта пошли в одном направлении. *** Квартира Леона располагалась в двадцати минутах езды от офиса DSO — если без пробок. Сегодня повезло: послеполуденный Вашингтон пропустил его почти без сопротивления, даже город устал от этого дня и не хотел продолжать издеваться над ним. Подъезд встретил его обыденной стерильной чистотой с запахом медикаментов на первом этаже — к кому-то опять приезжала скорая. Лифт. Двенадцатый этаж. Пустой коридор — соседи давно научились не попадаться ему на глаза. Не то чтобы он был плохим соседом, просто тихим. Может быть, даже слишком тихим, таким, кто уходит затемно и возвращается обычно ближе к полуночи, у кого никогда не бывает гостей, и чья квартира иногда пустует неделями. Люди чувствуют такие вещи. И держатся подальше. Небольшая, функциональная квартира с одной спальней, гостиной, совмещённой с кухней и ванной с душевой кабиной, встретила его привычной тишиной. Он вошёл, бросил ключи на тумбочку у входа и завис в проходе. Пустая тишина одиночества, которая бывала или теплой, или удушающей в зависимости от настроения, обняла его, как родная. После сегодняшнего дня — стрельбы, аварии, суеты в штаб-квартире — она была почти благословением с нотками физического облегчения. Леон прошёл дальше по коридору, направляясь сразу прямо в ванную. Минимум мебели, минимум декора — никаких фотографий на стенах, никаких статуэток с — прости господи — котами. Ничего, что говорило бы «здесь живёт человек», скорее «здесь живёт функция, оружие правительства». С лёгкостью заменимое место, где он спал между миссиями и делал то, что называл отдыхом — тысяча и один подход силовых с гантелями, которые неизменно после каждой тренировки складывал в педантичном порядке в углу. Он разделся, бросив казённую одежду на стиралку. Включил душ, и разобрал сумку, пока сливалась холодная вода. Футболка и рубашка, в которых он был, полетели в стирку как небезнадёжные, а джинсы — всё ещё влажные, пропитанные запахом речной воды и ила, в бурых разводах — на выброс. Ещё один комплект одежды, испорченный работой. Уже какой? Десятый? Пятнадцатый за этот год? Горячий, обжигающий, вымывающий из тела остатки речной грязи и холода душ обрушился на него волной долгожданного тепла. Он стоял под струями воды, уперев руки в стену, и дышал. Бессвязные обрывки прожитого дня приходили и уходили: SUV, перестрелка с очередным «на пару сантиметров левее», мост, зажигалка в руках Теи. Её голос: «Брата. Единственное, что осталось». Её отказ от медосмотра и упрямый взгляд, говорящий: не лезь. Он понимал её. Может, лучше, чем хотел бы признавать. Но, с другой стороны, между ними были фундаментальные различия. Тело — инструмент. Он говорил себе это годами, заучив это, как непреложную истину, ещё в подготовительном лагере после Раккуна. Тело нужно держать в форме, лечить, когда сломано, использовать, когда нужно. Без излишней сентиментальности поддерживать в боеспособном состоянии, потому что от него зависит твоя грёбанная, по сути, ничего не стоящая жизнь. Твоё тело должно быть всегда как хороший нож — заточил, почистил, убрал в ножны до следующего раза. После миссии повторил. Но Грейвс… она, судя по всему, была других взглядов и относилась к своему телу, как к данности, которую можно игнорировать. Он видел, как она щурилась от перемены положения тела в пространстве, явно калибруясь после накатившего головокружения. Как она морщилась, едва заметно, но морщилась, устало шагая позади него. Он, чёрт возьми, видел, какой трупной была её кожа после реки, а ведь гипотермия могла иметь отложенные последствия, и она наверняка это тоже знала. Но проигнорировала. Это нездорово, — подумал он. И тут же услышал парирующий с привычным цинизмом внутренний голос: А вся твоя жизнь — здоровая? Леон опустил голову под струи воды, вжимая ладони в лицо. Мысли, которые он весь день держал на коротком поводке, начали вырываться. Кто-то слил информацию. Автомобиль появился на 211-й. В нужном месте, в нужное время. Кто-то знал их заранее согласованный, как и всё в этом бюрократическом аду маршрут. Кэмпбелл. Рамирес. Те двое айтишников. Логистика. Да кто, блядь, угодно с доступом нужного уровня к системе — список был слишком объёмным. И Уинтерс. Которая поехала отдельно, на своей машине. Уинтерс, которая осталась цела. Леон нахмурился, взяв с полки гель для душа. Нет. Слишком очевидно. Если бы она была причастна, она бы не светилась так открыто. Не уезжала бы демонстративно раньше них одна на личном авто. Это было глупо. А она, при всей своей ледяной надменности, не производила впечатления глупой женщины. Но кто тогда? Халкон. Он вспомнил, что Кэмпбелл рассказал на дебрифинге: нападение на объект, пожар в серверных. И как результат — вся информационная инфраструктура уничтожена под чистую, будто кто-то целенаправленно выжег следы. Руководитель компании, с которым и была назначена встреча, — пропал. Два удара одновременно. Скоординированных, профессиональных. Чтобы наверняка. Кто-то очень не хотел, чтобы встреча состоялась, и информация попала к правительству. Леон смыл с себя остатки мыльной пены и выключил воду. Вышел, вытерся жёстким от постоянных стирок полотенцем, натянул домашние штаны. Крыса в DSO. Он вернулся к этой мысли, тяжело втягивая носом влажный клубящийся паром воздух. Частично запотевшее зеркало у раковины отразило его: на виске — пластырь, под глазами — тени, ставшие его визитной карточкой уже слишком давно, на лбу и переносице — морщины, которые он даже и не заметил, когда заработал. Тридцать пять, а он выглядел на все сорок. Война старила. Особенно та, что никогда не заканчивается. Он выключил свет в ванной, не выключая пока вентиляцию. Добрел до кухни и заглянул в холодильник: вчерашняя доставка — курица терияки с рисом — классика. Он потянулся к контейнеру, и его взгляд мазнул по дверце. Бутылка виски. Початая. Jack Daniel's — ничего особенного, то, что попалось на глаза в магазине в тот вечер, когда он зашел только за пивом и не удержался. Какой это был вечер? Он не помнил, да и была ли разница, когда в целом все его вечера сливались в один — серый, бесформенный, пропитанный усталостью и алкоголем. Не сегодня, — подумал он, отводя глаза, забирая свой контейнер и закрывая холодильник от греха подальше. Память услужливо подсунула образы: кабинет Картера, предшественника нынешнего начальника оперативного, бумажка с выговором на столе и его недовольный голос: «Агент Кеннеди, это уже второй раз за квартал. Вы понимаете, что ставите под угрозу свою карьеру?» Карьеру. Смешное слово, будто оно значит что-то для него. Скорее просто заплатка на временную петлю его жизни между кошмарами, которые все психотерапевты в один голос называли ПТСР и протягивали таблетки. Чёртовы таблетки, неизменно снижающие фокус, и также неизменно оказывающиеся на дне мусорного бака. Первый выговор был после миссии в Польше. Второй — после Мексики, когда он три дня не мог заснуть без того, чтобы не видеть лица детей из разрушенной очередными уродами с комплексом бога деревни. Оба раза кто-то замечал — запах, шаткую походку, что-то в глазах — и докладывал начальству. Дружный коллектив. Внимательный. Кеннеди хмыкнул себе под нос и сунул контейнер в микроволновку, тут же механически тыкая на кнопки. Не то чтобы он боялся увольнения. Может, даже было бы к лучшему. Отставка, пенсия, какая-никакая свобода. Возможность просыпаться утром без мысли «что сегодня попытается меня убить?». Но что станет новой заплаткой? Что будет удерживать от того, чтобы наконец развалиться на части? Леон не знал. За четырнадцать лет он разучился представлять себя кем-то другим. Кем-то, кто не носил оружие, не проверял выходы, и не просыпался от каждого шороха. Кем-то нормальным. Он ел стоя, прислонившись к кухонной стойке. Курица была безвкусной — или это только он не чувствовал вкус. Рис — сухой. Овощи — резиновые. Но это было топливо, а телу нужно топливо, чтобы функционировать. Простая механика выживания. Когда контейнер опустел и улетел в мусорку, Леон не сразу двинулся дальше. Стоял, опираясь на стол, глядя в пустоту перед собой. Дни сливались в одну серую ленту, различимую только по датам в отчётах. Понедельник — отчет по прошлой миссии и ожидание нового назначения. Вторник — брифинг. Среда — чуть не утонул в реке. Четверг — что там будет в четверг? Наверняка, ещё одно «агент Кеннеди, вы назначены на…» И он скажет «да». Как и всегда. «Возьмёшь дополнительную, Кеннеди?» «Окей.» «Сверхурочные в эти выходные?» «Хорошо.» «Вылет через четыре часа, будешь готов?» «Да.» Всегда — да. Потому что какая, к чёрту, разница? Когда альтернатива — вот это: пустая квартира, безвкусная еда и тишина, в которой слышно только собственные мысли. А собственные мысли — паршивая компания. Пока работаешь — ты в моменте. Оцениваешь обстановку, считаешь патроны, прикидываешь углы атаки. Тело делает то, для чего натренировано. Мозг занят выживанием и не бесит потоком мыслей. Адреналин заменяет кровь, и на несколько часов ты чувствуешь себя кем-то, а не блядской оболочкой, которая ходит, ест, дышит по инерции. Смешно и жалко. Тридцать пять лет, а единственное, от чего он чувствует себя живым — это когда кто-то пытается его убить. Отличная жизнь, Кеннеди. Образцовая. Он посмотрел на свои руки. Мозоли от оружия. Шрамы, которые уже наслаивались один на другой. Руки, которые умели только одно: убивать. Защищать — да, конечно. Но защищать, причиняя вред. Когда он в последний раз делал что-то другое? Что-то, что не было связано с работой? Читал книгу? Смотрел фильм до конца, а не на фоне? Имел хобби? Разговаривал с кем-то просто так, по душам? Он не помнил. Может, в двадцать один, когда ещё не доехал до злосчастного Раккун-Сити, и его не закрутило во всём этом вихре безумия. Где-то там, в тумане прошлого, был человек, который когда-то умел смеяться не только над смертью. У которого была мать с тёплыми руками, постоянно пахнущими томатами и базиликом, и девушка, которая, может быть, и дождалась бы его. Который верил, что у жизни есть смысл. Вместо этого он встрял в дерьмо по самое не балуй. Угрозы множились и отказывались заканчиваться. Одна голова гидры падала, и вырастали две новые. Амбрелла умирала и возрождалась в десятках форм. Вирусы мутировали. Террористы плодились. А он — продолжал. Миссия за миссией, год за годом, пока не забыл, что бывает что-то ещё. Иногда, когда он возвращался в Вашингтон после очередной командировки, он смотрел на людей в аэропорту, с которыми выходил в одном потоке. Почти всех кто-то встречал и были объятия, слёзы, цветы, плакаты и смех. Тёплые слова. Дети, бегущие к отцам. Женщины, повисающие на шеях мужей. Его не встречал никто. И это было нормально, даже правильно, потому что так безопаснее. Для всех. Леон провёл рукой по лицу. Щетина — он не брился два дня. Нужно будет завтра, перед работой. Поддерживать видимость. Поддерживать функцию. Человек, как машина. Он вставал по утрам, потому что так было заложено в его программу, потому что, если не встанешь — кто-то вызвонит или даже придёт проверить, и будут вопросы, возня, может быть, сожаление или осуждение, так что проще встать. Зачем ты живёшь, Кеннеди? Раньше ответ приходил мгновенно — для спасения людей, чтобы никто больше не пережил то, что пережил он, чтобы дети не становились сиротами из-за монстров. Чтобы мир был чуть менее паршивым местом. Благородно. Красиво. И он искренне верил в это какое-то время. Просыпался с ощущением цели. Ложился с чувством выполненного долга. А потом… Потом стало слишком много. Слишком много трупов, провалов. Слишком много раз он спасал мир — а он всё равно продолжал гнить. И в какой-то момент всё перестало иметь значение. И он стал тем, чем стал — автоматом, заряженным к выстрелу, не спрашивающим «зачем», не чувствующим усталости. Вернее чувствующим, но посылающим её куда подальше, потому что работы впереди был ещё целый вагон и маленькая тележка. Леон посмотрел в окно. Вашингтон окрашивался закатом, и с двенадцатого этажа это должно было выглядеть особенно красиво. Миллионы людей в домах напротив сейчас ужинали с семьями, смотрели телевизор, укладывались спать. Жили, а не выживали. А он выживал. Завтра он проснётся и пойдёт на работу, возьмёт очередное задание и скажет «да» на всё. Потом вернётся в эту квартиру — если вернётся — и снова будет стоять вот так, глядя на чужие огни, чувствуя себя призраком среди живых. Или не вернётся. Мысль пришла привычно, без драмы, как озвучивание вероятностей аналитиками на брифинге. Если однажды он не вернётся с миссии — что изменится? Кто заметит? Ханниган напишет отчёт. Крис выпьет за него. Кто-то займёт его место — агентов хватает, одним больше, одним меньше, он не незаменим. И мир продолжит крутиться, как крутился до него, как будет крутиться после. В масштабах вселенной не поменяется абсолютно нихрена. Не то чтобы он хотел умереть. Это было бы слишком… активно. Слишком похоже на решение, а он давно уже не принимал решений. Да и ему, впрочем, и не нужно было прикладывать пистолет к виску, когда работа каждый день могла закончить всё за него. Но он и не особо хотел продолжать жить. В этом режиме, в этой пустоте. Он тяжело вздохнул и потёр переносицу, направляясь к гантелям в углу. Как и всегда в этой жизни, когда становилось слишком невыносимо, он уходил в одно и тоже — понятное, простое, физическое — тренировки для затыкания дурацких навязчивых мыслей. Тело делало то, что знало лучше всего, а мозг считал подходы, фокусируясь на цифрах, а не на очередной порции мысленной жвачки, которая уже порядком осточертела. На третьем подходе сгибаний Зоттмана телефон на журнальном столике завибрировал. Леон отложил гантели, покосился на экран. Ханниган. «Леон, нужно поговорить. Зайди, пожалуйста, завтра обязательно в мой кабинет, как будет время.» Нам нужно поговорить. Пожалуйста. Ханниган никогда не писала так. Обычно только время и место, и всё. И сразу за этой мыслью — другая. Голос Ингрид из воспоминаний месячной давности, когда он направлялся на очередную миссию в Латинской Америке. Она поймала его в коридоре, когда он уже собирался уходить, и сказала почти шёпотом: «Будь осторожен.» Он тогда не придал этому значения, списал на привычное ей обыкновенное беспокойство. Она всегда волновалась за него, и это было частью их динамики: она направляла, он выполнял, она волновалась, он возвращался живым и саркастично шутил, стирая с её лица эту старящую озабоченность. Схема, отработанная годами. Но её интонация тогда — она была другой, не просто обеспокоенной, а предостерегающей. А взгляд был слишком глубоким и тревожным. А потом — уже после миссии, когда он едва выбрался — он узнал случайно от Криса, что Ханниган держит того на быстром дозвоне. Что она копирует все данные о его миссиях. «На случай, если что-то пойдёт не так», — сказал тогда Редфилд в баре, когда он поднял эту тему. — «Она хочет, чтобы кто-то знал, где тебя искать.» Леон не стал тогда спрашивать, с чего вдруг — не хотел получать очередную порцию информации, которая будет протухать в голове. Но сейчас… Крыса в DSO. Данные Халкона уничтожены, директор пропал. Засада на дороге. И Ханниган, которая хотела обсудить явно что-то важное. Что она знала? Что видела эта женщина, сидящая в самом сердце информационного потока? Леон убрал телефон. Завтра, всё завтра. И направился в спальню — этой средой он уже был сыт по горло.