Dominate and Overthrow (Господствовать и Повергать)

Прошло много времени с тех пор, когда Амадетт пребывала в закрытых для остальных людей и многих волшебников горах первый раз. Она поднялась на Пики Акаш с шумом, нарушающим вековой покой этих мест: громко взлетела по ступеням, потребовала аудиенции главного мага и нарушила уже его душевное равновесие. Тогда казалось, что мир может расколоться под ней, едва только она того пожелает. Сейчас она отчетливо видела что происходит с миром, когда люди с превышающими человеческие пределы стремлениями, переходят от вызывающих мыслей к действиям. Откладывая подальше идеи о том, что и как она может расколоть, женщина, поднимаясь по плоским каменным ступеням – сквозь трещины в которых прорывался ярко-зеленый мох – чувствовала, буквально слышала, древнюю магию – не бурлящую – спокойно текущую и непрерывно наполняющую здесь все – от маленьких лунных травинок до громадных каменных вершин. Каменных вершин, которые не менялись целые тысячелетия. Из раза в раз возвращаясь в обитель Неба, она ждала, что ее не впустят – не после того беспорядка, что она устроила, – но ее не только впускали: с распростертыми объятиями, ее ждали долговязые сосны – такие высокие, что пронзали небо, казалось, вечно зеленые мохнатые кустарники и волшебные дикие цветы, о существовании которых, многие даже не знали. Здесь было разнообразие ядовитых или целебных – или бесполезных – растений; папоротник, из которого можно было сделать зелье, исцеляющее даже врожденную слепоту; огненные грибы, способные самовоспламеняться и гореть очень долгое время – некоторые жители этих земель предпочитали их обычным светильникам. Рядом с деревьями росли черные сильно пахнущие волшебные османтусы, терпкий запах которых пропадал, как только лепестки отрывались от стеблей. Эти цветки добавляли в особо мерзкие на вкус зелья – черный османтус превращал любую жидкость в воду, при этом не меняя свойств изначального напитка. Часть растений была чем-то варварски притоптана, а на деревьях были неглубокие царапины. Она без спешки подступала к той части гор, где располагались первые жилища обитателей – простые бамбуковые дома на каменных фундаментах. Толстые бамбуковые стебли образовывали небольшие квадратные коробки; на покатых крышах лежала солома, узкие дверные проемы заслоняли обычные тканевые полотна. Солнце клонилось к закату, а из-за и так высоких деревьев, что затмевали небо, здесь всегда было сумрачно и туманно; женщина могла видеть зажженные тусклые подсвечники в вырезанных выемках под окна. Пока она проходила по старым отжившим свое каменным панелям, которые на вид не понаслышке были знакомы с ногами самого Мерлина, немногочисленные маги либо останавливались и молчаливо приветствовали слабым наклоном головы, либо проходили, не заостряя на ней внимание – не всем был по нраву чужак на своих землях. В любом случае все недовольные могли и дальше молчаливо протестовать: у Амадетт был в это замечательное место бессрочный пропуск благодаря одному старому – в прямом смысле – знакомому, который по неожиданной и приятной случайности был старейшиной Акаш. Привлекая внимание, из глубин горы откуда-то сверху почти кубарем катился темноволосый коротко стриженный мальчик с бамбуковой палкой наперевес; он перепрыгивая через острые камни и огибая кустарники с деревьями – для него было почти оскорбительно пользоваться тропами по назначению, – вихрем летел к ней навстречу и выкрикивал что-то подозрительно напоминающее «Амадетт». — Почему так долго! — тишину пиков разрезал громкий и полный возмущения голос, а ее окатило сбивающей с ног волной ничем не ограниченного энтузиазма и возбуждения; по изжившей себя палке в руках ребенка женщина поняла, кто был виновником особо жестоких нападений на уникальную растительность – видимо, более достойных соперников здесь не водилось. — Уничтожаешь местные популяции, Цинси? — насмешливо спросила ведьма. — Никто не хочет сражаться со мной! — мальчик яростно мотылял из стороны в сторону своим бамбуковым оружием; его одежда выглядела так, будто его изваляла по земле орава очень обиженных троллей: все ткани были в загадочного происхождения пятнах, пояс болтался где-то в лодыжках, верхние одежды были наполовину расстегнуты – само воплощение благовоспитанного юного адепта. — Наверное, они испугались тебя, — Амадетт сильно сомневалась, что магов Пика Акаш мог привести в ужас семилетний ребенок, но не сообщать же ему об этом – воплей стало бы еще больше. — Они говорят, что мы не сражаемся, — уже не так громко, но все также недовольно продолжал негодовать мальчик. — Сразись со мной! — Мне не до тебя, сопляк. — Ты, старуха! — Цинси! — поганец не вздрогнул от крика – хотя стоило бы – и закатил глаза; со склона быстрым шагом переступая, кажется, несколько ступеней, стремительно приближалась женщина, выглядящая крайне разъяренно. — Если ты прямо сейчас же не отправишься в постель, то очень сильно об этом пожалеешь, молодой человек. Женщина подлетела к Цинси и начала на чистом материнском ему втолковывать «ты должен уже готовиться ко сну» и «не смей так кричать» – справедливости ради тон ее голоса едва ли можно было назвать допустимо приемлемым. Раскрасневшаяся, с яркими зелеными глазами и растрепавшимися из заплетенной косы темными волосами, она выглядела как неистовая фурия. — О, мисс фон Штайн, — кажется, не сразу заметив ее, волшебница слегка сбилась со своей поучительной тирады и понизила голос до уместного в месте, где даже животные придерживались негласного безмолвия. — Я вас не видела. — Хонг, — Амадетт коротко кивнула; еще раз окинув взглядом недовольного мальчика с видом нахохлившегося воробья, полезла в набедренную кожаную сумку из шкуры дуриворана; чуть перемешала содержимое рукой выискивая нужные мешочки и небольшие коробки; выудив из недр бесконечной сумки дюжину тканевых узорчатых мешков и резных коробочек, перекинула их маленькому пакостнику. — Держи, сопляк. Здесь всякие сладости и выпечка. И еще. Пока мальчик расширенными поблескивающими глазами пересчитывал количество мешочков, ведьма чуть глубже просунула руку в увеличенную заклинанием сумку и неторопливо вытянула длинный серебряный меч, ножны которого были инкрустированы большими кровавыми рубинами. Длинные ножны будто выкованные из лунной пыльцы: вырезанные на них гербовые грифоны в виде золотых насечек на основной поверхности серебряного металла, крупные рубины насыщенного красного цвета круглой огранки. От такого меча можно и умереть. Амадетт не планировала, но если выбирать… Цинси, мгновенно забыв о стратегически важных для любого ребенка из-за их содержимого мешков, с приоткрытым ртом разглядывал оружие. — Это мне? — он неверяще прошептал, точно, забыв, как говорить. — Очевидно. — Мисс фон Штайн, это… — Это невероятно! — пацан схватил меч и начал с детским неподдельным восхищением его разглядывать. Рядом стоя́щая Хонг побледнела. — Можешь не переживать, — поняв настрой женщины, терпеливо проговорила Амадетт; каждый в горах знал, насколько неугомонным мог быть ребёнок; следить за передвижениями Цинси и присматривать за тем, чтобы он не попадал в неприятности, было задачей, требующей титанических усилий. — Меч зачарован так, что не может причинить владельцу вред, пока ему не исполнится семнадцать. — Он выглядит на самом деле очень дорогим, — женщина продолжала с оправданным сомнением смотреть на уже во всю размахивающего подарком сына. — Он просто выглядит таким, — произнесла волшебница лёгким тоном, изобразив на лице «как ты могла подумать иначе». — Меня уже ждёт наставник. Мальчик, оторвавшись от переливающегося в языках пламени заходящего солнца меча, подбежал к ней и приобнял за талию с высоты своих пока ещё коротких ножек; ведьма потрепала его по голове и, не попрощавшись, устремилась вверх по тропе. То, что меч был выкован из чистого гоблинского серебра, она решила не упоминать.

***

Наконец, преодолев несколько километров высокогорных троп – аппарации здесь не приветствовались, а стрелка на её счётчике нарушений перевалила отметку «невозможно», – Амадетт тягуче, переставляя ноги, подходила к отдельно стоящему тысячелетнему храму, основания которого она когда-то сотрясала. Высеченный из грубого камня, он стоял на фундаментах этих земель так, будто он никогда больше не сдвинется, и его никто не сдвинет. В высоту более двадцати метров, святыня возвышалась над деревьями, людьми и над всем пространством. Откуда-то сбоку послышался печально знакомый шелест, и она, успев поднять руку в сантиметрах от своей головы, схватила кинувшееся к ней маленькое надоедливое чудовище, которое хотело сделать нечто очень сомнительно приятное с её лицом. Опыт общения с этими животными у неё был. Жители Акаш с рождения знакомы с убогими злосчастными существами, жизненным смыслом которых явлется портить будни всем остальным; Амадетт познакомилась с бесполезными тупицами, которых в этом месте называют билима – слишком ласковое название для таких чудовищ – при прямом столкновении. Они напали на неё всем многочисленным – нечестным – стадом и ухитрились поцарапать и обкусать её с ног до головы, прежде чем она с раздражением успела разметать их левитирующим заклинанием по разным сторонам. Сейчас она держала за шкирку мелкую заразу, пока вышеупомянутая разрывалась от противоречивых чувств: с виду похожая на гибрид зелёной плешивой обезьяны и коалы, она шипела и скалилась, то выпуская когти то собирая их. Кажется, не могла определиться, что хочет сделать больше – выцарапать ей глаза или одержимо прильнуть. Одно другому не мешало. Игра в гляделки длилась недолго: со стороны храма послышались медленные тяжёлые шаги, и женщина, слегка повернувшись, увидела немолодого мужчину в сине-зелёных тканях, седые волосы на голове которого, казалось, поредели – Амадетт надеялась не из-за неё. Волшебница, напоследок встряхнув маленького шипящего уродца, с размаху запустила его куда-то в кусты и неторопливо направилась к высоко стоя́щему на помосте магу. — Здравствуй, Серар, — она, не спеша, преодолела расстояние; растянула губы в короткой скудной улыбке, чтобы в следующую секунду её разум подвергся свинцовому натиску: давление, обрушившееся на виски, постороннее присутствие и ощущение скрежета её мозгов. Маг редко был деликатным. Она и не просила. Женщина без труда приняла вторгшуюся в её разум силу и разрешила ей там хозяйничать; не позволяла проходить дальше каменной стены, ограждающей личное, но и не выталкивала. Непринуждённо окутывала своей магией вторженца, показывая «ты здесь, потому что я позволяю». Серар выскользнул из её головы; ни один не сдвинулся с места, Амадетт не убрала насмешливо вежливой улыбки, а мужчина продолжил стоять с задумчивым лицом, преисполненным мудростью – в прошлом он казался ей тем, кто познал само мироздание, сейчас скорее просто усталым мужчиной. — Твоя приветливость не знает границ. — Твой контроль стал лучше. Она сняла с лица ухмылку, отстранённо промычала и двинулась по направлению к храму; если Серар медитировал на протяжении многих часов, пребывая в уединении и сомнительном – женщина не понимала как можно добровольно несколько дней, не двигаясь, сидеть в одной позе – комфорте, то она пробиралась по высокогорным лестницам и тропам, которые не всегда были безопасны и практичны – магам Пика Акаш нужно было пересмотреть свою инфраструктуру. — У меня был неплохой наставник, — она неторопливо повернула к мужчине голову и посмотрела на него с притворным интересом, слегка приподняв тонкие аккуратные брови. — Не знаешь, кто это мог быть? Серар знал. Он сам около пятнадцати лет назад согласился обучать тогда ещё несносную юную девушку. Девушка выросла в женщину, но характер, казалось, хоть и окреп и обзавёлся ещё большей твёрдостью, но несносность никуда не делась. Еще девочкой она ворвалась в его безмятежную обитель, давно не помнящую чужаков; высоко задрав голову с глазами необъятной бездны и исходящей от всего её тела дребезжащей энергией, невозмутимо заявила что-то про «хочу, чтобы вы учили меня ментальной магии». Слишком старому и много повидавшему Серару она показалась маленькой незрелой волшебницей, которая искала приключений и опасностей. И которая пришла к нему только потому, что его называли лучшим в магии разума. Он не был лучшим, Серар просто всю свою жизнь отвёл на то, чтобы держать свой разум и мысли в узде и отойти от беспокойств нижнего мира. Но людям этого не объяснишь, для них все, что имеет значение — это сила. Для них магия – способ поразить мир, для него – познать себя. Все множества десятилетий он совершенствовал себя, но так и не приблизился к этому навешенному на него «лучший». Но эта юная девочка гордо – с поднятым подбородком и болезненно прямой спиной – представилась «Амадетт фон Штайн из Франции» и впилась в него полными необузданного напора глазами, будто предлагая заглянуть внутрь, и увидеть. И он увидел. Казалось, для «Амадетт фон Штайн из Франции» не хватало места: в своем теле, в этом мире, везде. Будто для ее неутолимой жажды не подходило определенное ей вместилище; ей отчаянно недоставало вытащить наружу нечто, что горело – кричало об освобождении – у нее внутри. И она искала способы высвободить это нечто или, наоборот – удержать, чтобы не расколоться, не быть поглощенной под многотонным натиском безумной силы. Серар сказал ей, что «нет призвания в магии разума», а потом «ты не одарена». И это было правдой. А девушка, поджав губы, приподняла брови и посмотрела с мимолетным снисхождением, отразившемся в глазах – немыслимо, ведь стояла она на несколько ступеней ниже – и тихо, со знающей непоколебимостью произнесла, что «старание превосходит талант» и «я сама предопределяю свое будущее». Серар уловил понимающую усмешку на лице рядом возвышающегося с ней мужчины. Сейчас старый волшебник всматривался в твердо идущую в двух шагах женщину и видел тот же самый напор в ее глазах: просто скрытый и успокоенный – надолго ли – под толщей опыта и прожитых лет. Они неторопливо шли – он степенно, она задумчиво неспешно – через внутренний двор к входу в храм: только звук шагов по каменным плитам нарушал тишину; пройдя сквозь проход из грубого камня по краям испещренный рунической вязью, они начали пересекать огромный главный зал. Палата медитаций и практик была внушительной: мощные колонны, с выдолбленными на них изображениями легендарных местных сюжетов, подпирали высокий потолок, по краям помещения стояли более тонкие, но такие же длинные опоры, на стенах рисунки редких животных – трехногих слонов, мохнатых драконов и других мифических существ. Сюда она когда-то ворвалась. Совесть не просыпалась. Они прошли чуть дальше, зашли за колонну цвета графита – такой толщины, что чтобы обхватить ее, понадобится по меньшей мере пять человек – и оказались в небольшом помещении, тускло освещенном лампами и свечами. Комната была скромной; каменные стены не пропускали внешние звуки, низкий деревянный столик, вокруг которого лежали темно-синие подушки, по краям стен длинные скамейки, недалеко от них пристроился небольшой ветхий шкаф с текстами и книгами на давно вымерших языках. Серар прошел чуть вперед неспешной походкой и начал медленно – точно у него были тысячелетия жизни – зажигать благовония. Амадетт неслышно подперла плечом твердый косяк входа в комнату и засунула руки в карманы черных брюк. — Тебя давно не было, — заговорила спина; кажется, мужчина, закончив с вонючими – для мага вкусно пахнущими – бамбуковыми палочками, принялся заваривать чай. — Ваши беспощадные лестницы не предполагают частых посетителей, — монотонно произнесла женщина, продолжая скользить взглядом по скромному убранству комнаты – живущим здесь не нужна была роскошь. — Клифтона с тобой нет, — Амадетт приподняла бровь мол «ты такой наблюдательный» и подошла к столику из темных пород дерева, где уже были расставлены чайник и пара бамбуковых чашек. Раньше они нередко пили чай в его личной комнате, обычно втроем; Серар неторопливо делился своим прошлым, Клифтон с неподдельным интересом слушал и вставлял уточняющие комментарии, девушка незаметно – как ей казалось – пыталась выведать постыдные секреты двухсотлетнего мага. Попытки с треском проваливались: мужчина оказался унылым отшельником еще при жизни внизу. — Он сейчас занят налаживанием связей с каким-то темным лордом из Англии, — уголок губ дернулся в чем-то напоминающем усмешку. Понизив голос, добавила. — Становится неспокойно. Они расположились на подушках; Амадетт проследила взглядом глубокие неровные трещины, тянущиеся через половину стола, и перевела взгляд на мужчину. — Это причина, по которой я ушел, — Серар говорил размеренно и негромко; сидел в своих монашеских одеяниях весь такой одухотворенный. — Ты пришла продолжать учиться или сказать мне что-то важное? Ведьма слегка откинулась назад, оперевшись на руки; запрокинув голову в ленивом наклоне, она смотрела на старого мага из-под опущенных век отсутствующим неподвижным взглядом. — Несколько недель назад более тысячи магглов были убиты где-то во французских Альпах недалеко от границы с Италией. — Никто не знает кто это сделал, разумеется, — последнее слово он произнес с секундной паузой. — Разумеется, — ровно в ответ. Кривая усмешка разрезала четко очерченные губы в «не стоит высоко оценивать возможности бюро магического правопорядка Франции». Дав мужчине время на меланхоличные размышления, ведь она об этом всем уже думала и даже обсуждала с Клифтоном; женщина немного подалась вперед и взяла в руки маленькую простую, вырезанную из светлого дерева чашку; поднесла ближе, вдохнула нежный аромат улуна и сделала небольшой глоток. Мягко и не горько. Серар знал, что она не любила горечь. — А месяц назад маленькая деревушка в Окситании сгорела дотла. Ничего не осталось, — насладившись молочным послевкусием напитка и поставив чашку с тихим глухим стуком обратно на стол, она снова сосредоточила внимание на волшебника и продолжила. — И никого. Серар не изменился в лице: его давно не беспокоило происходящее за пределами массивных скал. Эмоции лишь сменились на слабую задумчивость, и он стал выглядеть будто бы на несколько лет мудрее и старше. Впрочем, несмотря на переваливший давно за двести возраст, выглядел мужчина не больше чем на шестьдесят – генетика или чистый воздух, нужно было уточнить позже. — Это было черное адское пламя, — она слегка покачала головой с притворным неверием. — остановили его спустя только несколько дней. По некоторым источникам – авторитетным источникам Клифтон настаивал – министерство пыталось не допустить выхода в массы «Сен-Веранского инцидента», что произошел в Альпийском высокогорье. Всегда красноречивый в своих статьях, выпускаемых в газете «Réflexion sur la France» Мануэль Вотур в этот раз не спешил строчить полную субъективных точек зрения и предвзятых мыслей статью – видимо, пронырливого журналиста кто-то очень убедительно попросил попридержать своё чрезвычайно ценное мнение. Только неестественного цвета пламя, поглотившее несколько гектаров заснеженных маггловских земель неприметным трудно назвать. Министерство убедило обеспокоенный народ, что это был несчастный единичный случай. Однако спустя всего несколько недель, сводя на нет все старательные попытки министерства донести до людей, что это всё «случайное волшебство» и «нет причин для паники», недалеко от пожара произошёл ещё один инцидент, который уже сложно будет назвать случайностью – если, конечно, внезапное единовременное убийство полутора тысяч магглов не считается таковым. Но даже министр не кретин – в чём он успешно пытается всех переубедить. Поэтому вынужденное заявление о неизвестном преступнике – или преступниках – от главы министерства на фоне французского триколора последовало незамедлительно. Поль Дарбонн должен был это сделать, если не хотел поставить под сомнение занимаемую им должность. — Клифтон уверен, что во Франции объявился тёмный лорд, — Амадетт в лёгкой задумчивости побарабанила по столу тонкими пальцами с аккуратными ногтями. — И мы решили, что не можем бездействовать. На самом деле это Клифтон решил: он говорил с полной убеждённостью в своей правоте, смотрел на неё с просьбой в глазах поверить ему и уверял, что у них всегда будет выбор. — Никогда бы не подумал, что ты согласилась служить какому-то лорду, — его особенно проницательное выражение лица – в самом деле он где-то учился так проникновенно смотреть. — Возможно, я питаю некоторую слабость к своему дяде, — по крайней мере, это хотя бы работало в обе стороны. — Он уверен, что баланс сил меняется. Её в самом деле не привлекала перспектива раздавать клятвы верности сомнительным личностям, но если выбирать из двух зол меньшее, Амадетт бы доверилась Клифтону и отдала предпочтение может и не совсем добропорядочному – абсолютно точно нет – но хотя бы не хаотично уничтожающего тысячи магглов тёмному лорду. Ни о каких клятвах речи не шло – мужчина заверял её – это будет взаимовыгодное сотрудничество, от которого каждый получит пользу: английский лорд – уничтожение предполагаемого соперника, они с Клифтоном – Францию, свободную от пока ещё набирающей обороты тирании тёмного волшебника. Ей не было интереса до игр больших мальчиков; ей нужно, чтобы её свобода действий и мыслей оставалась неприкосновенной. И, как оказалось, на неприкосновенность уже начинались посягательства. Незадолго до их решения вступить в небольшой тёмный клуб по интересам, Клифтону передали информацию – авторитетные источники, разумеется – что их имена мелькали в туманных разговорах. Нетрудно было догадаться, какого характера были беседы, и кому они внезапно стали нужны. Может, Амадетт и покинула свою семью, но не страну. И даже если ведьма не хотела возвращаться во Францию, она хотела иметь возможность в любое время вернуться туда. — На некоторое время я избавлю тебя от своего присутствия, — она говорила с тихой непреклонностью, точно всё уже решила; и хотя ей претило, когда обстоятельства диктовали ей условия, она понимала, так будет лучше. — Думаю, за нами будут наблюдать, не хочу ненароком привести хвост. Серар застыл в турецкой позе и монотонно смотрел на неё; его когда-то чёрные – теперь седые – волосы были чуть длиннее зелёного поясного ремня, который скреплял несколько слоёв одежды из плотных тканей. Горящие лампы отбрасывали на взрослое, но почти не тронутое временем лицо тёплый свет; тускло-серые глаза передавали сосредоточенность на грани утомлённости. — Тогда приступим к практике. — Я думала там, на ступенях, и была неожиданная практика, — она сузила глаза. — Никто не будет спрашивать у тебя разрешение, прежде чем ворваться к тебе в голову. — Ты думаешь, тёмные лорды не могут быть джентльменами, Серар? Как предвзято. — Амадетт, — обречённо в ответ.

***

Она пересекла несколько десятков тысяч километров с помощью портключа и её и так гудящая после активной многочасовой мозговой борьбы с Сераром голова ей спасибо не сказала. Он ясно дал понять, что у подножия храма вторжение было формальным жестом приветствия – будто она сама этого не знала. Серар мог бы взорвать её голову, не прибегая ни к каким тёмным видам магии. Прибытие в Берлин она ощутила сразу: влажный разряженный воздух сменил свежий и приятный ветер, карстовые столбы, полностью обросшие деревьями, сменили кирпичные и каменные дома. Ведьма приземлилась рядом со зданием «Kino und Theater» возле кашпо с каким-то толстолистным растением – её портключ – и осмотрелась по сторонам. Людей уже почти не было; недалеко стоя́щий рядом с каким-то магазином одежды маггл выпивал что-то из коричневой вытянутой бутылки, и судя по тому, как он опирался на стеклянную витрину, вероятно, заляпывая её своей грязной одеждой – был нетрезв. Женщина в забавной шляпке и запахнутом коротком шерстяном пальто – под конец лета вечерами было прохладно – торопливым шагом пересекала тротуар, выложенный квадратной серой брусчаткой; рядом с Хакскими дворами по Розенталер Штрассе проезжали немногочисленные автомобили. Амадетт на мгновение уловила неестественные колебания в воздухе, что даже не могла бы точно сказать так ли это или ей показалось. Ещё раз бросив взгляд на пьяницу и, не почувствовав ни доли того, что уловила ранее, направилась к шоссе. Женщины уже не было видно. Под мерклыми фонарями Амадетт двигалась в сторону жилых домов: бо́льшая часть из которых была отделана декоративной штукатуркой бледных грязных цветов, многие архитектурные объекты украшала лепнина, какие-то маггловские скульптуры или громоздкие барельефы. Ведьма шла по мало освещённой пустой Софиенштрассе по направлению к дому под номером 22; грязно-коричневое здание – которое некогда было предположительно бежевым – стояло зажатое между двумя другими пристроенными к нему; её жилище – формально историческую достопримечательность – украшала минималистичная геометрическая лепнина вокруг больших и длинных окон; со стены на уровне третьего этажа вплоть до первого – мимо карнизов и труб – лениво сползал тёмно-зелёный плющ с листьями в виде маленьких звёзд. Они с Клифтоном, может, и не очень законно, но зато очень удачно наложили на этот дом отталкивающие магглов чары; ещё около десяти лет назад по рекомендациям знакомых дяди – рассказавших, что здание более ста лет стоит здесь как культурный памятник и не сильно пользуется спросом, – они позаимствовали в личное употребление никому не нужную старинную постройку. Амадетт прошла через кованые круглые ворота болотного цвета прямо в арочный туннель; миновав внутренний двор дома, она медленно подошла к входной двери и проверила защиту. Руническая вязь, скрытая от глаз, была не тронута. Ещё с внешней стороны дома, стоя на тротуаре, убедилась, что защитный купол целый. Удостоверившись в безопасности своего убежища, взмахом руки открыла простую деревянную – может, немного резную – дверь и вошла в дом. Для большинства чистокровных снобов представляется ужасным, быть обречённым провести свою жизнь в доме, не имеющем ничего более ценного, чем средних размеров картину французского художника – с неприлично длинным именем – изображающую в приглушённых оттенках зелёные берега Ранса; женщина не была художественно сентиментальна ни в какой степени, но эта картина ей нравилась: пейзаж напоминал ей родные леса в Иль-де-Франс которые они с Клифтоном, казалось, в прошлой жизни проходили вдоль и поперёк. Хотя у них имелся набор неоправданно дорогой фарфоровой посуды Meissen от герра Линуса Бирли – она не спрашивала, сколько стоят все эти продукты человеческого тщеславия, но когда она случайно стукнула тонкой белоснежной тарелкой о край стола, который стоил в несколько тысяч меньше посуды, стоя́щей на нём – у герра Бирли перекосило в судороге лицо. Амадетт наотрез отказалась купить специальный сервант под посуду, достойную самой королевы Виктории; поэтому она хранилась за закрытыми дверьми обычного деревянного шкафа – и когда женщина брала оттуда повседневный набор посуды, чтобы накрыть на стол, немецкий фарфор оскорблённо взирал на неё из дальнего тёмного угла. Ведьма прошествовала из небольшого коридора в приемлемых размеров гостиную; тусклые монотонные стены – без ненавистных изображений лилий – скромный набор тёмной мебели; обычные тканевые стулья и мягкий ковёр без вырвиглазных рисунков. После ежеквартально меняющейся мебели и декору в её родном доме, для женщины простое убранство было глотком свежего воздуха. Даже если её мать считала, что «хорошая хозяйка не может позволить себе пренебрегать какой-либо частью своего дома». Но неуютно не было, напротив, дом был наполнен их с Клифтоном воспоминаниями из поездок в разные части магического мира. У каждой вещи не было своего места, но все они так правильно занимали уголки жилища; длинные свитки с руническими текстами, разбросанные по комнате – мужчина переводил их, когда у него было время, каменный кувшин с бесконечным вином, который Амадетт выиграла у одного заядлого картёжника в захудалом подвальном баре Кракова. На подоконнике ютилось перо Верума – оно до недовольных взмахов крыльями тревожило их ворона, видимо, углядевшего в нём конкурента за звание самых красивых перьев, – которым невозможно написать ложь как бы ты ни старался; артефакт они немного украли, но только потому, что обнаглевший румын с крысиным лицом не моргнув глазом, заламывал за него немыслимую цену – даже обожательница безвкусных, но дорогих приблуд фрау Саммерлин в манерных сомнениях обмахнулась бы своим веером из павлиньих перьев. Одна из главных драгоценностей, которую они с дядей нашли, лежала глубоко спрятанная в недрах чердака в маленькой шкатулке, защищённой магией крови фон Штайн. Кольцо Соломона. Они нашли его глубоко в тайной пещере под Иерусалимом в царской мраморной гробнице; массивное золотое кольцо с магической тончайшей гравировкой на ободке и огромным шестигранным синим сапфиром. Артефакт они тоже украли – позаимствовали, – но хозяин был давно и глубоко мёртв, а поэтому не мог высказать своё несогласие. Было бы глупо думать, что получится просто забрать реликвию, возраст которой насчитывал несколько тысячелетий; только они извлекли будто приклеенное к высохшей костлявой руке кольцо из захоронения, как замогильный холод пробил насквозь их тела и из-за того, что стояла ближе всего, резкая необузданная сила врезалась Амадетт в грудь. Навсегда в центре грудины примостился тёмный шрам в виде аморфной, текучей и распластанной во все стороны кляксы. Но переливающийся всеми гранями ночного неба камень в окружении тысячелетнего золотого того стоил; и хотя они до сих пор не узнали магический потенциал легендарного сокровища – инструкций по эксплуатации для воров своего сокровища Соломон не оставил, – артефакт буквально источал безграничную силу и тёмную магию: не было сомнений – кольцо было непростым. Далеко на чердаке в запечатанном сундуке артефакт лежал за плохое поведение – кольцо моментально наполняло любое пространство тяжёлой атмосферой и вызывало тягостное ощущение приближающейся кончины. Ведьма подошла к столу из грецкого ореха – который был обеденным по функциям, свалкой для разных писем и бумаг на деле – и положила на него свою набедренную сумку. Письма были от разных волшебников: знакомых, которых они ненароком заводили во время своих путешествий, немецких чистокровных семей, с кем они поддерживали тесные связи, информаторов из Франции, описывающих текущую ситуацию в стране. И от Клифтона. Он уехал на переговоры с предводителем незаконной английской группировки около недели назад; после того как было убито более тысячи магглов в горной деревне Сен-Мартен-Везюби и того как Филипп Мрюэн – близкий друг дяди и по совместительству глава французского управления авроров – написал Клифтону, что слышал, как за закрытыми дверьми кабинета министра услышал их имена. Амадетт хоть и смутно, но всё же могла отследить причинно-следственные связи и определить, почему их личности представляли интерес. Но чего она в самом деле не могла понять – зачем. Однако Клифтон недолго предавался размышлениям; на удивление всегда рационально взвешивающий свои решения мужчина задался целью как можно быстрее найти подходящего человека для осуществления плана по уничтожению неизвестного массового убийцы магглов. У них состоялся разговор, во время которого дядя поделился с ней своими мыслями и подозрениями, а затем почти сразу же двинулся в дипломатическое странствие. В письмах очень туманно изъяснялся о своих текущих успехах – предугадывая возможную слежку – и большую часть писем составляли восхищения английской культурой, вежливыми людьми и прекрасной природой. Внезапный – слишком грубый – стук в окно прервал её мысли, и, не дожидаясь пока, она соизволит подойти и открыть ставни, большой чёрный ворон ввалился в гостиную. Она и дядя спасли эту птицу от жестокости его хозяина, когда путешествовали, кажется, по Скандинавии; маг не чурался использовать на своём фамильяре грязные заклинания для своей потехи и совсем недолго думая Амадетт одолжила ворона. Предварительно они были вынуждены убить идиота, потому что он имел глупость связать себя с фамильяром магическими узами, которые разрываются только вследствие непреднамеренной смерти – ну, он сам выбрал свою судьбу. Впрочем, ворона они оставлять не собирались; птица была не согласна и привязалась так, что клешнями не оторвать, находила их везде, куда бы они не отправились, время от времени вставляя каркающие комментарии – женщина поставила бы двадцать галеонов на то, что они были ехидными. Пришлось спустя множество «птица», «сюда», «эй ты» и когда закончились всевозможные эпитеты дать ему имя Арон – первое, что пришло на ум – и позволить ворону следовать за ними. Птица решила это гораздо раньше их – и была достаточно решительна, чтобы не спрашивать их мнения. И сейчас Арон сидел на столе, на груде бумаг, с конвертом – он даже почту таскал – в длинном чёрном клюве и взирал на неё с наклонённой набок головой. — Надеюсь это не известия о печальной гибели Клифтона, — пробормотала женщина. Она бы сильно расстроилась и ей пришлось бы отправиться в Англию на поиски жестокой мести за смерть своего дяди – а сейчас у неё таких настроений не было, поэтому мужчине лучше быть очень живым и невредимым. Амадетт раскрыла конверт и, достав лист плотной бумаги, начала лениво, едва ли заинтересовано пробегать глазами по написанному ленивым почерком Клифтона. Это были не известия о гибели. Всего лишь слова о том, что теперь они официально часть террористической организации и что ей в ближайшее время нужно устроить приём по интересам с немецкими чистокровными семьями. Восхитительно. Ей уже раздавали приказы. Крылатое существо – точно ехидно – каркнуло.