Dominate and Overthrow (Господствовать и Повергать)

Сквозь окна гостиной пробивался интенсивный солнечный свет, но плотно растущие лиственные деревья на противоположной стороне улицы пропускали его с трудом. Это не было проблемой. Амадетт нравилась спокойная, не захламлённая людьми улица относительно той же Розенталер Штрассе – сосредоточение машин и всевозможных магазинов. Исторические достопримечательности неподалёку делали это шоссе ещё более оживлённым. Но сворачивая на неширокую улицу, ведущую к её жилищу, туристы начинали редеть – оставались только жители ближайших домов, – шум от множества голосов становился отдалённым. Ведьма сидела за столом, отстраненно просматривая присланные ей ответы от глав немецких семей, с которыми она успела связаться. Неподалёку стояла чашка с начатым молочным чаем и тарелка со слоёной morning bun, которую женщина купила в кафе неподалёку. Небольшое типичное для маггловского Берлина заведение с наружной верандой и выставленной на входе чёрной А-образной Schwarzes Brett; на ней сверху донизу названия лёгких утренних завтраков и цены напротив, нацарапанные белым мелом. Странным словам «половина» и «целый» рядом с некоторыми блюдами она определений не смогла дать. Единственным преимуществом кафе было близкое расположение: слишком жизнерадостные сотрудники и скамейки со столиками на улице буро-тыквенного цвета выглядели неестественно. Амадетт под звуки очищающего свои перья Арона, смотрела на последнее открытое письмо с крупным гербом – павлин с пушистым хвостом между двух колонн – на лицевой части от фрау Саммерлин. Ведьма ожидала этого как ожидают начала продвинутой трансфигурации на старших курсах – неизбежно, но смиренно. Она не могла не отослать приглашение герру Саммерлину – он был одним из уважаемых глав старинного немецкого рода и активным сторонником чистокровной доктрины. Трудность – и головную боль Амадетт на ближайшее время – представляла его жена, а точнее, совладание с её увлечённостью, которая касалась любых торжеств или ужинов. Узнав о готовящемся закрытом вечере, фрау Симона Саммерлин дабы оправдать звание самой гостеприимной дамы предложила – настояла – провести его в своей резиденции. Ведь это потрясающая возможность показать всем влияние и статус которым она обладала – а Симона превращалась в хищника, когда слышала два этих слова, особенно в одной предполагаемой перспективе. Отказать этой ведьме всё равно что записаться во враги озверевшей мантикоры – может женщина и не такая убийственная, но стальную хватку и блестящий нюх на любопытные мероприятия может продемонстрировать. А застолья с темными лордами для скучающие Симоны были более будоражащими, чем вечера со светскими львицами. Впрочем, Амадетт было плевать, в чьей богато украшенной гостиной пройдёт собрание и чьи «ну что вы, мы даже не готовились к вашему приходу» придется слушать. Потому Симона могла реализовать свои стороны хорошей хозяйки сполна. С рассылкой предложений она тоже не торопилась несмотря на просьбу Клифтона сделать это «в ближайшее время». Она провела около недели, тренируя свой разум и медитируя. Сейчас это было как никогда кстати. По утрам, когда мысли ещё расфокусированы и податливы, ведьма, не прерываясь на отдых, в течение нескольких часов, держала твёрдые каменные стены, ограждающие подсознание. Серар говорил, что спустя множество лет – не обращая внимание на ее скривившееся лицо от сурово назначенного срока – практик наступит момент и эти монументы, созданные её силой, никогда больше не уйдут. По вечерам Амадетт медитировала, сидя прямо посреди затемнённой гостиной на мягком бежевом ковре из тонкой шерсти. В её родном поместье фон Штайн ковры менялись в зависимости от настроения её матери и сезона – зимой более плотные, а летом светлые и лёгкие, здесь же элемент декора стабильно лежал уже несколько лет. Пару раз она посетила личный тренировочный корт семьи Бирли для подготовок и практик, что находился в зелёном цветущем Целендорфе, недалеко от поместья Бирли. Её визиты не остались незамеченными, и сын герра Линуса, Мариус, вот уже несколько дней упорно посылал ей приглашения на совместную тренировочную дуэль. Расслабиться в сражении со знакомым магом было заманчивой идеей – даже если она знала неприятный для молодого парня исход, – с дядей они давно уже не практиковались по причине его отъезда – тем более, с Мариуса бы сталось заявиться к ней домой и требовать прямо с порога о состязании. Это говорило скорее о его безрассудстве, чем о смелости. Сейчас она заканчивала писать ответ на вопрос Симоны Саммерлин, насколько не терпит отлагательств встреча; параллельно доедая уже остывшую выпечку, она диктовала зачарованному перу, что «закрытое собрание не требует пышных украшений, но спешить тоже некуда». Амадетт не отсрочивала мероприятие из мстительных чувств идти наперекор всем просьбам – ведьма понимала, что это событие станет переломным в её размеренной жизни и не стремилась приближать точку невозврата. Запечатав обычный песочного цвета конверт без аляпистых гербов, Амадетт передала его ворону, который уже закончил утренние самоочищения и бесстрастно взирал на неё с подоконника. — Фрау Саммерлин, Ванзее. — Арон ещё немного потоптался для виду, набивая себе цену, но подлетел, величественно выхватив у неё письмо, и с видом «я делаю тебе одолжение, ты должна быть благодарна» направился к адресату. Прикрыв окно за птицей, женщина двинулась к винтовой лестнице по направлению к своей комнате – сменить домашний халат на что-то более подходящее для выхода из дома. Шокировать немногочисленных немцев своим экстравагантным выбором наряда она не планировала, хотя в новых реалиях ее легкий халат могли принять за выражение поддержки женской эмансипации – или на крайний случай за образ хиппи отщепенца. Сейчас магглы поголовно носили одежду с принтами вызывающими агонию глаз, которые и выпив сок Мандрагоры не придумаешь. Амадетт вошла в просторную комнату, не тронутую рукой помешанной на маленьких и не очень маленьких деталях декора женщины. Ее спальная была практичной: центральный стол, платяной шкаф до потолка, туалетный столик, стулья и кровать без балдахина. Туалетный столик использовался не по назначению, на него были свалены занятные артефакты, перья с чернилами и документы разной важности; правда стояла шкатулка с драгоценностями – большинство из них были подарками. Одна ее скромная небольшая шкатулка не могла соперничать с десятью ее матери, среди которых были: для ювелирных изделий из золота, для колец, щеток, гребней и еще сложно сказать для чего. Так далеко Амадетт в своем любопытстве не заходила. Подойдя к массивному шкафу, открыла тяжелые двери едва заметным движением пальцев. Шкаф из красного дерева с обилием стрельчатых арок на двух крупных фасадах, ажурными переплетениями по краям и карнизом с зубчатым узором посередине которого была некрупная голова льва выглядел роскошно, но не вписывался в обстановку комнаты. Она согласилась на него в магазине мебели для магов, поскольку не могла выслушивать нудные разглагольствования продавца о потрясающей обработке драконьей кровью – вопиющее расточительство редкого ингредиента – дерева из которого сделан шкаф. Ее мало интересовал процесс создания мебели: что было отварено, через что было процежено и из каких далеких стран приехало это великолепное дерево. Но уважение ведьмы шкаф заслужил не за свои вензельки и арки: он отглаживал все входящие в него вещи и содержал их в свежести и чистоте. Плавно перебрав однотонные ткани рукой, Амадетт достала прямого кроя черные брюки из шерсти и кашемировый джемпер в цвет по фигуре. Перекинула вещи на кровать, туда же полетел снятый длинный шелковый халат. Не спеша надела выбранные одежды и, особо не стараясь, скрепила черные, слегка волнистые волосы длинной гладкой шпилькой из дерева. Подошла к столу, чуть не задев ногой громоздкое основание торшера, схватила свою неизменную набедренную сумку и аппарировала прямо из комнаты в Целендорф удовлетворять потребности молодого мага быть вытертым о каменные плиты его же тренировочного корта.

***

Приземлившись рядом с раскидистым пышным каштаном, Амадетт издалека заметила завесу, отталкивающую магглов. Она не была видна обычному взгляду, но присмотревшись, можно различить расплывчатые на свету контуры и формы. Ведьма устремилась к корту, стараясь не наступать на валяющиеся семена каштана – всё в радиусе тенистых цветущих деревьев было утыкано тёмно-коричневыми приплюснутыми горошинами. Из некоторых пробивались хилые молодые ростки. Пройдя сквозь завесу, она увидела площадку, выложенную каменной кладкой – пережившей не одно тёмное проклятье, – на торцах которой вздымались четыре колонны на каждый, для плотного закрепления защитного барьера. На расстоянии пары метров, с двух параллельных сторон стояли удобные скамейки – такие, чтобы можно было высидеть несколько часов за просмотром боёв, но недостаточно, чтобы ощутить себя разнеженным от мягких подушек под своей спиной. Подушек не было. Здесь сохранялась атмосфера безупречной дисциплины и наследия жёсткой боевой магии. Кстати, один из наследников уже стоял в середине «арены для легальных избиений» и отрабатывал на деревянном манекене заклинания, наверняка попирающие законы не одной страны. Двигался Мариус ладно. Он был проворным и имел немалый магический потенциал. Но как относительно недавно выпустившийся из-под попечения своей альма-матер, юнец был ещё слишком неискушённым в практике: мало фантазировал и неуклюже ориентировался в нестандартных ситуациях. — Манекен тебе не ответит, — негромко произнесла Амадетт. Она уже призвала свою палочку и постукивала ей по внешней стороне бедра. В пустынном пространстве леса голос слышался отчётливо; парень потерял концентрацию над заклинанием, которое с заминкой запущенное пронеслось мимо манекена и разлетелось о недалеко стоя́щую колонну; рывком встряхнул головой, снимая напряжение – а может, от досады – и топорно обернулся. Проследив глазами за неторопливым передвижением ведьмы, окинул её взглядом с удобных плоских туфель на едва ли приметном каблуке, до кое-как закреплённых волос, протестующих от шпилечных оков в виде небрежных, выбивающихся прядей. Задержал взгляд на палочке у её бедра, слегка стиснув свою. Женщина понимающе оскалилась. — Мариус, давно не виделись, — ступив на твёрдую поверхность, ведьма начала движение, обходя волшебника по полукругу, следя за его реакцией. Маг выглядел совсем ещё неокрепшим юношей; он попал в большой мир, и его мысли занимали стремления доказать всем, на что он был способен – особенно своему отцу. Амадетт не слишком была осведомлена о том, насколько семейные отношения Бирли были близкими, но колкие замечания Линуса в сторону сына и разочарованные отцовские вздохи говорили о многом. Худощавый, не слишком высокий, но с живым взглядом Мариус походил на мальчика отличника; дополнением к этому амплуа служила светлая рубашка, застёгнутая на все пуговицы – не хватало галстука, затянутого под самый подбородок, – и смещённый пробор бриолиновых пшеничных волос. Кого волшебник собрался покорять здесь своей укладкой, женщина не распознала. — Могли бы ещё дольше, если бы я не инициировал встречу, — он выговаривал сквозь зубы; ведьма вскинула бровь от подобной наглости – плюс балл за отвагу, ну а минус он отчётливо и сполна прочувствует на себе после двух минут дуэли, — мне передали, что ты должна отбыть в Англию через некоторое время. Этим «передали» мог быть только длинный язык Клифтона, немногословный на важные новости, но без костей, когда речь заходила о таких бестолковых вещах, которые даже левым краем не касались заносчивых наглецов, допускающих мысли, что могут сообщать ей свои претензии. Не растрачиваясь на любезности – она не была лишена лёгкого пренебрежения к дуэльному этикету – и скучные формальные Incarcerous и Petrificus Totalus из школьной программы прилежного студента, ведьма подорвала пол под молодым магом, чтобы спустя один размеренный стук сердца обрушить расколовшиеся тяжёлые глыбы на Мариуса. Он, ожидавший первого, но не ожидавший второго, практически никак не отреагировал – грубо вскинул руку, сам, наверное, не осознавая, что хотел сделать – и оттого был погребён под каменистые заострённые завалы. Женщина с учтивым интересом созерцала то, как волшебник отталкивающим заклинанием расправляется с переломанными плитами; но он делал это так ошибочно медленно, а кто сказал, что на время контрзаклинаний и ликвидации последствий погрома, у них есть передышка. Никто. Всё ещё не двинувшаяся с места Амадетт точечно вскинула руку, и сваленные кучей рядом с Мариусом плиты оглушительно взорвались пронизывающими, тяжеловесными и болезненными ударами. Но волшебник успел установить щит. Вовремя. От проломленной головы его отделяла неплохая реакция. — Ты сдаёшь, — скупо – даже на критику,– едва размыкая губы. Это была ложь. Чтобы начать сдавать, нужно с самого начала что-то уметь. Мариус не был неудачником, но он управлял палочкой, будто читал с конспекта. Посреди столкновения с противником, не обладающим терпением, не было времени углубляться в закрома своих давно заученных текстов – необходимо действовать интуитивно, следуя за магией, и быстро реагировать на изменяющуюся обстановку. У Мариуса с этим был непорядок. — Мы только начали. — Не самое удачное оправдание. — Furunculus! Амадетт резко и грубо расхохоталась прямо в лицо волшебнику, унизительно легко отмахиваясь от неуклюжего заклинания. В ответ посылая режущее с намерением отрезать его руку – которая не знает, как правильно использовать палочку, – но Мариус в ответ успевает не слишком элегантно уклониться и бросить Confringo. Не имеет значения, какое заклинание использует волшебник, если его магический потенциал невелик. У паренька он был в достатке, но у неё был не поддающийся сравнению – точно не с едва окончившим обучение сопляком. Ей потребовалось лишь чуть больше усилий, чем поворот руки, чтобы заклинание сменило курс и отскочило обратно в создателя. Незадачливый противник отлетел к краю площадки и отделался лёгкими ожогами и, возможно, парой сломанных костей – его собственное заклинание получилось несильным; если бы оно было её, Мариус разлетелся бы на чистокровные ошмётки. Амадетт спрашивала себя, что она здесь забыла: избиение студентов не было её приоритетным увлечением. Но она могла признать, что, возможно её слегка забавляло то, как Мариус с заядлым упорством вызывал её на дуэли. А магов, с такой лёгкостью готовых сразиться с ней было не так уж много. — Мы уже подходим к концу, а ты всё ещё начинаешь? — её не запыхавшийся ленный вид, будто она только что вышла на flâneurs, заставил его стиснуть челюсти. Он грузно поднялся, не сводя с неё взгляда исподлобья, готовый к любой внезапной атаке. Быстро учится. — Ты много говоришь. — Я бы не говорила, если бы ты смог заставить меня замолчать. Мариус на грани того, чтобы разочароваться в своих силах, быстро – как он думал – взмахивая рукой, начал создавать сначала слабые порывы воздуха, которые спустя некоторое время принялись сосредотачиваться в нечто похожее на смерч, подсвечивающийся синим. Оказывается, мальчик мог использовать не только заклятия начального курса. Амадетт решила не прерывать мага на том моменте, где он сделал первый взмах рукой, и дождаться кажется лучшего его заклинания, которое он с таким усердным лицом колдовал. Смерч был стремительным; превышающий в длину большинство деревьев, среди которых они сражались, он взялся описывать полукруг внутри корта, поднимая разрушенные части и осколки развалившихся камней. Сначала будто двигающийся в одном направлении, он вмиг принялся делать хаотичные движения по всему полю, с гулом преодолевая расстояние от одного края до другого. Чем дольше ведьма позволяла смерчу буянить, тем больше он набирал обороты; ураган начал вгрызаться в землю на манер бура, давление достигло такой экстремально низкой отметки в центре вихря, отчего воронка взрывала под собой каменную платформу так, будто это был хрупкий фарфор, поглощая в себя всё больше обломков, обращая их в смертоносные летающие снаряды. Ведьма, предварительно не вербально, наколдовав щит, занесла руку с палочкой чуть выше предплечья и навела её на разбуянившийся и извивающийся как змея вихрь. Мгновение изменений не было, но уже спустя пару оборотов вокруг своей оси, он начал замедляться, распахивая пол под их ногами не с такой взрывной силой; постепенно кружась на месте, отдельные завихрения обернулись в противоположную сторону, потянув за собой и другие, и в конце он совсем потерял силу, двигаясь всё медленнее, как вязкая жидкость до полного уничтожения. Остаточный натиск обдал их лёгким потоком воздуха, заставив всколыхнуться её выпавшие из шпильки локоны. Обзор Амадетт, наконец, не закрывали тёмные завихрения воздуха, и она увидела Мариуса, рот которого был глупо открыт. Пока парень справлялся с потрясениями, она произнесла Terra Obturatum, запечатывая часть разрыхлённых плит, иначе дуэль на раскопках доставляла бы некоторые неудобства. Волшебник всё ещё оторопело разглядывал её, вероятно, раздумывая то ли над заклинанием, которым она разогнала торнадо, то ли над своими безрадостными перспективами. Женщина на расстоянии лёгким движением пары пальцев ударила его магическим разрядом по подбородку, и его всё ещё раззявленный рот с клацаньем захлопнулся. Парень в изумлении дотронулся до ушибленной челюсти. Амадетт наклонила голову, не двигаясь с места. Нападать первым — роскошный подарок от нее. С осязаемым негодованием Мариус кинулся вперёд и, направив на неё статичное оружие, выпустил яркий багряный луч, который вспышкой метнулся к ней. Он пролетел расстояние за доли секунды с потрескивающими звуками, предупреждая о приближающейся неотвратимой боли. Женщина не отошла с линии атаки, и волшебник, кажется, запнулся от страха, судорожно взмахивая рукой пытался отозвать выпущенное им же заклинание. Пыточное попало ей прямо в грудь, туда, где под слоем ткани скрывался грубый рубец; она опустила голову, чтобы посмотреть на место удара, а затем уставилась на Мариуса, который ещё сильнее побледнел и забыл, как поднимать и опускать грудь, чтобы дышать. Женщина стояла на своих двоих и не думала биться в конвульсиях. Да, в школьных учебниках такого не напишут. — Как… Не обратив внимания не проскользнувшее в голосе негодование, ведьма аппарировала прямо перед носом зазевавшегося противника – лицо которого переменилось от едва различимого страха, как только она оказалась на расстоянии вытянутой руки, а палочка в дюймах от его лица, – и выстрелила в упор оглушающим заклинанием аккурат между его потрясённых глаз. Парень отлетел уже который раз за дуэль – это становилось рутиной – куда-то за пределы корта и свалился мягкой кучей в кусты колючего шиповника. Дуэль закончилась в рекордно короткие сроки. Амадетт без интереса созерцала из-под полуприкрытых век неподвижно лежащего волшебника и размышляла – оставить так или огреть несколькими жалящими. До надругательств над в беспамятстве задремавшим Мариусом не дошло. Сначала она почувствовала колебания магии, а потом уже услышала позади слабый знакомый щелчок; женщина медленно обернулась назад. — У меня есть некоторые вопросы, — низкий приятный голос с чистым парижским выговором. — Если они касаются твоих лондонских похождений, можешь оставить их при себе, — ведьма убрала палочку обратно в сумку и сосредоточила безраздельное внимание на остановившемся перед ней мужчине. Клифтон стоял здесь так, будто его сюда кто-то звал и ждал. За отсутствие в несколько недель он слегка оброс щетиной и где-то понабрался претенциозного важного вида. Наверное, непрерывное нахождение среди светских акул и тёмных лордов обязывало. Но выглядел мужчина сносно, и не было похоже, что он провёл эти дни, сочиняя планы по выживанию и лавированию между особо опасными объектами. Неизменная тёмная мантия – хоть что-то было постоянное в этом изменчивом мире – на сильных широких плечах, накинутая поверх белой рубашки, прямо-таки будоражила сентиментальные сердца юных ведьм. А слегка кудрявые смолистые волосы, обрамляющие правильные мужественные черты лица, доводили порядочных леди до смелых неприличных фантазий. — Я всё ждал, когда мне придёт письмо о дате действительно важного собрания, но его всё не было. — Конечно. Я же его не отправляла, — женщина равнодушно пожала плечами, как бы говоря «отправка почты не входит в десятка два моих первостепенных дел». — Амадетт… Откуда-то с придавленных тяжёлым телом кустов – но они наверняка отомстили обидчику парочкой сотен шипов в мягких местах – раздались стоны, и её дяде пришлось прерваться с наверняка затяжной тирады на долгий выдох. Мужчина пытался многозначительным взглядом пробудить в ней каплю раскаяния – безуспешно, она только сосредоточила обманчиво живой интерес на раскуроченном тренировочном корте; он хотя бы не издавал досаждающие звуки и не смотрел на неё так, будто она убила младенца, – и обойдя её, направился в сторону охающего и ахающего волшебника. Видимо, она не заслужила волнений своего родственника. Не имеет значения, если у неё не было видимых последствий сражения, кроме грациозно растрепавшихся волос от ветра и частиц пыли на тёмной одежде. Пока Клифтон возился с ошеломлённым магом, спрашивая у него сочувствующее «чем она тебя так», а потом досадливое «ты, что, совсем ей ничем не ответил», она начала приводить в достойный вид площадку – им с дядей, конечно, позволили пользоваться всеми возможностями этого места, но не стоило злоупотреблять великодушием семьи Бирли, – собирая заново каменные плиты и стирая немного пролившейся крови с них же. Не страшно. Чему можно научиться без боли и боевых травм. У неё была пара за прошедшие десятилетия. Клифтон, поддерживая с одной стороны своим телом, провёл через длинный корт внезапно притихшего Мариуса, задержав руку у него на плече, справедливо опасаясь очередного помутнения сознания. Парень выглядел бледным и поникшим. Это будет ему уроком – опасно штурмовать дом назойливыми письмами и выливать свои недовольства на того, кто может тебя отделать. — Не стоило так сильно, — Клифтон выглядел негодующим, скорее всего, переживая за реакцию Линуса. Но это было пустой тратой эмоциональных ресурсов. Если бы у герра Бирли был запасной наследник, он бы выпустил Мариуса на арену с огнедышащими драконами, уповая на то, что сын чему-нибудь у них научится. — А тебе не стоит быть таким мягким. Тебе это не идёт, — сложив руки в карманы, она отстранённо наблюдала за попытками дяди с видом кудахтающей наседки оценить нанесённый с её лёгкой подачи ущерб двадцатилетней каланче. — Я бы предложил дуэль два против одного, если бы ты не выглядел так… — мужчина сделал короткую паузу, оглядывая землистого цвета лицо парня. — скверно. — Сражаться вдвоём против одного унижает моё достоинство. — Ты и без этого ловко справляешься со своим унижением, — смешок со стороны Амадетт. Исполненный смирения вздох Клинтона. — Ты меня не учишь, а просто избиваешь, — у Мариуса хватало бесстыдства выглядеть огорчённым. — Я не нанималась тебе в учителя, и ты был бы ужасным учеником. Но я могу в следующий раз дать тебе фору в… — женщина обвела его взглядом с мрачным удовлетворением, удостоив вниманием его теперь похожие на гнездо волосы. — беспалочковую магию. — Нет. Это ещё унизительней. — Хочешь, покажу тебе, что такое настоящее унижение? — ведьма произнесла почти ласковым голосом и проникновенно заглянула Мариусу в глаза. Но молодой маг почему-то вздрогнул и потупил взгляд. На радость сопереживающему Клифтону, выглядеть он стал чуть лучше; недавно мертвенно-бледный как инфернал Мариус, сейчас покрылся небольшим румянцем и даже перестал хвататься за предположительно сломанное ребро. — Нам нужно обсудить детали собрания. И не только. Мужчина принял очень убедительный вид и со всей серьёзностью посмотрел на неё. Последний раз она видела его таким, когда она в детстве подсунула ему вместо полировального масла для палочки концентрат из грибов-вонючек. Оружие Клифтона источало смердящий запах ещё очень долго. Но ведьма не связывала неприязнь палочки к ней с этим случаем. Дело наверняка было в другом. — Ступай. Это не для юных неподготовленных ушек, — Мариус не понял, что ему пора, и Амадетт вежливо напомнила об этом, объясняя себе лёгкую заторможенность парня небольшим сотрясением от пары ударов по голове. И пары полётов через половину корта. Выгнать парня с его же тренировочной площадки ведьма не постеснялась. — И это всё? — слишком негодующе для только что опозорено лежащего в кустах наследника древнего рода. Пара шипов на его рубашке и один прямо на раздражённой щеке — напоминание об безусловном поражении. — Я вытерла тут тобой пол. Чего ещё ты хочешь? — маг сделался на вид более несчастным – Амадетт задавалась вопросом «куда ещё больше». — Парень, ты неплохо справился, — Клифтон похлопал волшебника в приободряющем жесте по плечу, напрочь забыв о его пережитых травмах. Скривившееся лицо Мариуса быстро напомнило. — Тебя здесь не было, чтобы так говорить, — Амадетт без особого интереса наблюдала за дядиными попытками поднять боевой дух парня. Никогда ещё утешениями не взращивали силу и твёрдость. Если мальчик хотел стать кем-то бо́льшим, чем посредственный волшебник с нереализованным магическим потенциалом, то ему нужно перестать надеяться, что противник выронит свою палочку по траектории из кобуры. Женщина была уверена, что проблема заключалась в замене преподавателя по Тёмным искусствам в Дурмстранге. Обучавший её герр Штукерт был лучшим в своём деле. С военной выправкой, мужчина, напоминавший дикого волка, не жалел их начиная с первого курса. За жестокие тренировки и болезненные наказания студенты и их родители – да и другие преподаватели – испытывали к нему самые противоречивые чувства. Но уважали его все без исключения. И это было куда важнее бессмысленных наград других бестолковых учителей или благодарственных рукопожатий попечителей совета школы. Уважение — это то, что сложнее всего заполучить. Сложнее страха или ненависти. Он превращал ноющих сопляков в сильнейших боевых магов. А с его уходом, Амадетт была уверена, Дурмстранг утратил своё превосходство перед другими школами. Мягкое обучение ни к чему не приводит, и наглядный пример она может лицезреть воочию. Парень начал что-то несвязно мычать и странно дёргаться, будто его заковали в дьявольские силки, а он как первокурсник не знал, как из них выбраться. Но за двухминутные потуги, не сумев вымолвить ничего более проникновенного, чем «мгм», резко развернулся и, чеканя шаг, устремился к фамильному поместью. По пути что-то беспорядочно бормотал и, кажется, пару раз стукнул себя по лбу – его спина дёрнулась от пронзившей его боли после грубого обращения с пострадавшей головой. Они с Клифтоном в молчании наблюдали за случайным представлением вспыльчивой юности. — Твоя жалость его сильнее не сделает. Упал — пусть поднимается сам, — сказала так, будто это нечто само собой разумеющееся. От немецкого вернулась к родному безупречному французскому. — Ты сам когда-то мне сказал, что сила — это то, что действительно имеет значение. — Но я никогда не тренировал тебя так, — он смотрел на неё спокойно с мягкостью в глазах. — Хорошо, что меня тренировал не только ты, — в лёгком покачивании головы угадывался притворный ужас за вполне возможный исход такого предположения. — Иначе я бы выглядела столь же неуклюже на корте, как и Мариус. Клифтон ухватился за сердце, имитируя приступ душевной боли, разыгравшейся от беспощадных слов; но лукавая улыбка сказала Амадетт, что он был тоже совсем немного с ней согласен. Они одновременно двинулись в сторону известного во всей Германии Груневальдского леса. И у неё, и у её дяди отчего-то из всей семьи в наибольшей степени была выражена слабость к любым лесным массивам. — Я предполагал, что ты всё устроишь в ближайшие дни. Немецкие семьи тоже в этом заинтересованы. Чем ты занималась? — мужчина говорил с допытывающей настойчивостью. Амадетт проигнорировала командирские замашки Клифтона, к которым он перешёл от милых семейных перебранок, разглядывая природные красоты так, будто видела их в первый раз. — Амадетт. — Клифтон. Кажется, мы уже были знакомы. — Это серьёзно. Тёмный лорд недоволен, — вразрез сказанному, ведьма заметила, как мимолётно дрогнули его губы. Она и дядя не переставали медленно пробираться сквозь немецкие ландшафты – каштаны заменили хвойные деревья. Мужчина утомлённого выдохнул и передёрнул плечами. — Он нам нужен. Нужен. Женщина до сих пор смутно представляла для чего. Их свобода стоила слишком многого, и Амадетт не понимала, на что мужчина её меняет. — Я охотно выслушаю его недовольства, — сухой смешок сорвался с губ. — Тёмный лорд согласился нам помогать, но мы должны ему содействовать. Он хочет наши связи и капитал, — маг неторопливо перечислял, в такт словам, едва заметно кивая своей лохматой головой. — Он предельно ясно выразился. — Что ещё? Кто знает, какие вступительные экзамены предлагает тёмный лорд перед допуском в свой кружок интересов – сделать жертвенное подношение в виде освежёванного маггла или принести кости новорождённого младенца. Но если всё, что ему было нужно, это материальные блага, то Амадетт надеялась, что безграничного капитала фон Штайн и пособничества в сомнительно законных мероприятиях будет достаточно. Иначе это было уже просто бессовестно. Насчёт, как выразился Клифтон «помощи» тоже были обоснованные вопросы. В первую очередь, избавление мира от другого тёмного волшебника было в интересах английского лорда. Даже если этот другой волшебник буйствовал во Франции и вроде бы пока ещё права на Британию не предъявлял. Но два сильных мага сосуществовать в одном мире не могут. Рано или поздно произойдёт непримиримое столкновение интересов за ресурсы. К несчастью, их было в избытке: власть, территории, люди. Они вышли к большому прозрачному озеру, через которое проходила река продолжительностью более чем в триста километров. Берега глубокого водоёма были облюбованы немногочисленными посетителями. — Это всё, — мужчина резко замолчал, на лице отобразился мучительный процесс раздумий. Женщина помогать не собиралась – неподвижно всматривалась в мужчину. — Он говорил, что ему нужно больше людей. Амадетт в притворном удивлении смотрела на него как «это всё, что ты из себя выудил». — Тебе нужно будет скоро появиться там. В Англии, — ведьма совсем недоумённо взирала на мужчину, сомневаясь в его дееспособности. — Клифтон, мы это уже обсуждали. Ты повторяешься. — Я тебе напоминаю. Мы должны быть в центре событий. Центр событий — это логово приспешников их нового лучшего друга – тёмного лорда. А раз их ещё не очень друг и не очень лучший французский волшебник пока что занимался жестоким – но непременно успешным – геноцидом магглов на окраинах Франции, это означало, что их тёмный лорд тоже промышлял какие-то сомнительные мероприятия на своей de facto территории. И Амадетт начала замечать, что в мыслях называла нового знакомого «знакомым» или «тёмным лордом», но ни разу не его именем. А поэтому: — У него есть имя? — Клифтон опять вздохнул. В её присутствии он делал это чаще обычного – ведьма начинала находить неприглядную закономерность. Выдерживая какую-то абсолютно нескладную театральную паузу, мужчина, наконец, изрёк. — Волдеморт. Амадетт открыла рот, но вскоре медленно закрыла. Она смотрела на мужчину с отстранённой задумчивостью, прикидывая, шутит ли он над ней. Шутником дядя не выглядел. Не сейчас. — Что? — о, она много чего хотела сказать. И это было мало похоже на благоговение и трепет перед именем. Поэтому благоразумно рассудив, вымолвила пристойное и безопасное «что». — Не насмехайся. Я не шучу, Амадетт, — нужно отдать должное, Клифтон в самом деле говорил серьёзно. Что ж, видимо, Волдеморт не был зазнавшимся тёмным лордом с пафосным наименованием, потому что иначе мужчина посмеялся бы вместе с ней. Придётся смеяться в одиночку. Она скрыла ленивую усмешку и вновь обратила внимание на гладкое и безмятежное озеро. На душе было также спокойно. Предстоящие перемены виделись ей лишь ещё одной незначительной помехой, через которую она буднично переступит с характерным хрустом. В этой жизни было мало вещей, которые женщина не могла бы разрешить, ведь в детстве ей весьма наглядно продемонстрировали, что никто это не сделает за неё. Ведьма была благодарна. Первый урок в её жизни, который она так хорошо усвоила. Клифтон подошёл ближе, положил руку ей на плечо и притянул в полу объятия. Втиснуться под начало одного тёмного лорда и уничтожить другого. А между интеллектуальными сражениями и политическими интригами — попытаться насладиться незаурядным уикендом в туманной, дождливой Англии. Проще простого. Амадетт похлопала дядю по руке в подобии ободрения.

***

Остатки недели до занятного – карательного, сказала бы Амадетт – мероприятия они, как племянница и дядя, в кои-то веки проводили вместе; посещали корт – уже без юных волшебников с сомнительными мотивами, – гуляли по Берлину как по маггловскому, так и магическому. Ведьма помогала мужчине расшифровывать тексты, исписанные рунами – но её хватало ненадолго, такая монотонная работа была сомнительным увлечением. Однако плоды подобных усердий она пожинала с наслаждением: в переведённых текстах были любопытные откровения. Храни Мерлин клифтоновскую усидчивость и скрупулёзность. Едва расслабившийся после родственных объятий мужчина, как только узнал, что приёмом занялась Симона Саммерлин, сначала в неверии уставился на неё, а потом несколько дней ходил, покачивая головой и приговаривая «как ты могла это допустить». Как будто у неё был выбор. В общем то был. Но иногда нужны не только возможности, но и желание. Неизбежный день наступил слишком быстро по скромному мнению Амадетт; в этом она винила уже не так скромно Клифтона – ведьма была уверена, кольцо, которое мужчина купил на одной из их прогулок, предназначалось фрау Саммерлин – как элегантная форма просьбы немного поторопиться. Женщина стояла в гостиной и читала последний рунический текст, над которым работал её дядя в те дни, что находился в их доме на Софиенштрассе. Древние скандинавские письмена про неистовство и щиты, которые изначально были вырезаны на дверях «Храма Вальхаллы» в Бергене, а потом перенесены на свитки. Она пробежала глазами по слегка размашистому почерку, к которому она уже привыкла и различала его также быстро, как каллиграфический из учебных книг; текст не предлагал новые виды колдовства или оригинальные мысли, в нём говорилось про «магию ярости» и «несокрушимую волю». Предки могли быть слишком драматичны. Закатив глаза, она отложила пергамент на стол и взглянула на часы, висевшие недалеко от камина. Клифтон задерживался. Он не был достаточно пунктуально мотивированным, но Амадетт предполагала, что волшебник будет больше обеспокоен тем, чтобы не поставить под угрозу мероприятие. Сомнительно, конечно, что их опоздание или даже тотальное отсутствие могло нанести столь большой урон, но всё же. Внимая размышлениям любимой племянницы, мужчина вошёл в арочный проём гостиной и медленно кивнул. Невербальные знаки своего дяди она считывала не так хорошо, как ей казалось, поэтому выдала подталкивающее к разъяснениям: — Что? — Я передал Волдеморту портключ. — Мы не пойдём дружной компанией покорять немецких любителей чистой крови? Клифтон хохотнул и, подойдя ближе, отрицательно покачал головой. — Нет, он прибудет сам, — значит, господин Волдеморт пожелал прибыть в гордом лордовском одиночестве прямо в место непосредственного собрания. У Амадетт не было ничего против такого решения. — Почему раньше не передал? — намекая на то, что не обязательно делать всё в последний момент, даже если очень хочется. — Он был где-то за пределами Англии, вернулся только сегодня. — О, у вас уже такие тесные отношения. Непроницаемое лицо Клифтона того стоило. Мужчина театрально, по неторопливости соперничая с черепахой, оттопырил локоть, намекая, чтобы она его взяла, и охнул стоило Амадетт раздавить в руке телепорт. Возмущения потонули в гуле воронки.

***

Появляться в пределах особняка семьи Саммерлин она не намеревалась в ближайшие лет десять, зря она никак этому не препятствовала несколько недель назад. Помпезная громадина стояла аккурат на берегу озера, окружённая свисающими ракитами. Всё пространство вокруг дома было окружено подсвечивающимися лампами. Колдовской свет уходил ввысь, рассеиваясь в ночной тьме. Поместье будто бы было охвачено пламенем. Они без труда преодолели ворота с выкованными на них силуэтами павлинов и двинулись по кипенному мрамору с золотистыми вкраплениями; по краям плиточной дорожки стояли кустарники, подстриженные под различные фигуры – среди которых угадывались неожиданно павлины. Сам сад занимал неприличную территорию и был наполнен фонтанами, каменными статуями и растениями, которым она не смогла бы дать логическое определение их существования. Большие двери распахнулись, когда они уже поднимались по ступеням, и навстречу им вышла женщина средних лет, но с намёком на возраст в виде небольших морщин и слегка окрашенных сединой волос. Симона была облачена в синее платье футляр – оно выглядело дорого, но просто. Настолько просто, что ведьма не могла не дополнить его меховой накидкой на плечах и изобилием драгоценностей на разных частях своего тела. — Мы Вас заждались, — сладкая улыбка и до того манерный голос, что Амадетт отвернулась, скрывая дёрнувшийся уголок губ, делая вид, будто, заинтересовалась статуей, которая смутно напоминала совокупляющихся ангелов. Выбирая из двух зол, она медленно повернулась обратно. — Вас и Вашего уважаемого гостя. — Он прибудет немногим позже, — Клифтон проявлял изумительную выдержку; мужчина склонил темноволосую голову и грациозно отвесил поклон. — Фрау Саммерлин. Вы, как всегда, затмеваете самые ослепительные огни. Женщина, не преминув, ткнула ему свою руку – пальцы которой, наверное, никогда не знали свободы от тяжеловесных колец с благородными металлами – прямо под нос и Клифтон с задержкой, но принял тонкую ладонь и аккуратно взяв её в свои руки, поцеловал. — Клифтон, мне так часто говорят подобное. Но от тебя это слышать гораздо приятнее, — женщина выглядела как стервятница, особенно в своих вычурных мехах – Амадетт мысленно добавила к образу длинный клюв и изогнутую шею, было почти не отличить. Позади томно вздыхающей фрау Саммерлин послышались шаги, и дверь распахнулась ещё шире, а на встречу вышел дородный волшебник в тёмно-синем смокинге. Костюм выглядел маловатым: наверное, мужчина хотел принимать желаемое за действительное. — Симона! Не заставляй наших друзей топтаться на пороге! Тем более, все уже собрались и дожидаются только их! — мужчина активными жестами начал их подзывать, и они, коротко поприветствовав номинального главу семейства, вошли в дом. Дом, больше похожий на амфитеатр. Всё было в тонах слоновой кости; исполинские римские колонны, крупные барельефы и много сияющего мрамора. Не удивительно, что у Симоны были королевские замашки – они с мужем жили буквально во дворце. Герр Саммерлин пропустил свою жену и Клифтона немного вперёд, а сам шёл с ней бок о бок. — Выглядишь замечательно! — он сиял как начищенный галеон – даже лысый лоб слегка отсвечивал. Мужчина был слишком вежливый и радостный. Амадетт не обманывалась. — Благодарю, Фабиус. — Ты хорошеешь с каждым днём! — он продолжал осыпать её посредственными восхищениями, пока они продирались сквозь великанские картины на стенах и мраморные изваяния, которые стояли даже в доме. — Кажется, у тебя заканчиваются комплименты. Можешь переходить к делу, — натянутая спина Клифтона взывала о помощи. Мужчина нервно засмеялся, резко прервал сам себя и, наклонившись к ней ближе, принялся бормотать. — Мы разговаривали с Клифтоном и решили, что Симона не может быть на собрании по объективным причинам, — он быстро шептал рядом с её ухом слова, которые могли стать поводом его кончины от рук собственной жены. Будто чувствуя, что против неё готовится саботаж, Симона слегка повернула в их сторону свою шею, которая была украшена колье с огромным изумрудом судя по ярко-зелёному цвету камня – таким массивным, что ведьма удивлялась, как тонкая шея вообще его удерживает. Амадетт деликатно покивала, делая вид, будто не очень понимает, что он хотел ей сказать, рискуя своим здоровьем. — Я прошу тебя поговорить с ней. Как женщина с женщиной, — этот трус, который боялся своей жены, вызывал желание проклясть его на месте чем-нибудь придающим храбрости. Если такие заклинания вообще были. Ей вспомнились недавно прочитанные скандинавские тексты о «ярости и несокрушимости». Было бы кстати. — Фабиус, это твоя жена. Не дементор. — О, знала бы ты, как она высасывает из меня все соки, ты бы так не говорила. «Монстр, высасывающий соки» шёл не так далеко от них, а мужчина играл с огнём. Они уже подходили к входу в просторную комнату для приёмов, и женщина, не обращая внимания на невербальные потуги мужчины, отражающиеся на его лице, окликнула Симону и предложила ей отклониться. Клифтон глазами вопросительно просигнализировал ей «всё будет в порядке?», а она ему в ответ «разберусь». Безмолвный диалог окончился, и мужчины свернули в сторону главной комнаты для гостей. Одна женщина, которую сравнивали с дементорами, пожалуй, была лучше компании высокомерных мужчин.

***

Не была. Амадетт недооценила возможности этой женщины, казалось, вечность способной обсуждать грядущие балы, которые она организовывала, и новые скандалы в светском обществе. Не осталась без внимания и фрау Эссерг, которую на приёме прокляли, подсунув ей заколдованные перчатки. Амадетт участливо кивала с видом «очень интересно, а что было дальше», правда, пустой взгляд и сомкнутые в тонкую полоску губы говорили об обратном. Малосодержательная болтовня женщины ей наскучила. Не желая больше позволять Симоне, загрязнять её голову ересью, Амадетт прервала длинный монолог ведьмы про аукцион драгоценностей, дата которого назначена на ближайшие дни в Берлине, и, наконец, попросила фрау Саммерлин этим вечером остаться за пределами собрания. Лицо женщины молниеносно переменилось с очаровательно-высокомерного на змеино-добродушное. Хрестоматийная шкала эмоций большинства чистокровных. — Неужели вы хотите быть единственной женщиной в компании этих джентльменов? — приторная улыбка противоречила расчётливым глазам. Никто не смел затмевать Симону Саммерлин. Тем более в её доме. Этот бестолковый разговор и не менее бестолковая женщина начинали порядком надоедать Амадетт. Её лицо потеряло остатки былой доброжелательности, а голос перестал быть подходящим для непринуждённых светских бесед. — Симона, уверяю. Это мероприятие не для тебя, — голос был сухим, она достаточно развлекала эту транжиру. Амадетт неподвижно уставилась на ведьму. В ответ та в секундном бахвальстве вскинула подбородок и открыла рот, вероятно, напомнить, чей это дом, но уже спустя мгновение отвела взгляд в сторону, поджав губы от досады. Хорошие инстинкты, подумала Амадетт. Знает когда достаточно. Она оставила Симону томиться в собственном яде за спиной и направилась в комнату для приёмов без остатков терпения, изначально которое и так не было рассчитано на уговоры заносчивых ведьм, живущих в своих позолоченных пузырях. Женщина без определённых занятий, бесстыдно занимающая чужое время, вынуждала ведьму на кровавые сценарии в её голове. Амадетт прошла сквозь длинные монотонные лабиринты и вернулась в просторный холл, откуда она начала своё турне по поместью Саммерлин под аккомпанементы жеманного голоса Симоны. Проводник ей был не нужен, она уже имела удовольствие пребывать в этом доме – да она и не была уверена, что ведьма пожелала бы составить ей компанию. Злобная женщина наверняка сейчас составляла планы мести – когда, кому и что она про неё расскажет было вопросом времени. Даже если фрау Саммерлин ничего про неё не знала, это не было проблемой для гаргульи. Всё, что ей нужно было сделать, — это только манерно прикрыть нижнюю часть лица павлиньим веером и выглядывать оттуда своими загадочными глазами. Симону постоянно осаждали расспросами, а её язык, в свою очередь, просто не поворачивался говорить прямо и откровенно – всегда загадками, наталкивая людей на такие фантазии, на какие они только были способны в силу своей испорченности. Амадетт утомляли немые шарады. Но видит Мерлин, сколько слухов породили эти уклончивые улыбки и невнятные глаза. Женщина преодолела расстояние до гостевой комнаты в несколько размеренных выдохов и, будучи в нескольких шагах, услышала не слишком официальные беседы – либо они уже все обсудили, либо ждали её. И каким бы заманчивым не был первый вариант, она не обнадёживалась. На мгновение задумавшись о том, чтобы покинуть эту вынужденную недо-вечеринку и отправится в свою обитель, Амадетт отогнала соблазнительные мысли. Из приятного — там был Альберт Фрагер. У него в резервуарах памяти хранились на удивление интригующие истории, которые он любезно ей пересказывал. Неплохо. Амадетт знала, чем себя занять. Потоком магии женщина резко отворила увесистые двери и ступила во вмиг наполнившуюся тишиной комнату.